Литмир - Электронная Библиотека
A
A

В. Гутерман

I

Плоская как доска, растрескавшаяся от солнца степь, изборожденная пересохшими канавками; прорезанные бесконечной асфальтовой дорогой и ленивыми клубами дыма суглинистые поля — таким предстает взору военный городок Серкал Ново, расположенный на краю равнины: труба горниста, церквушка, притулившаяся у казармы, десяток домов вдоль шоссе, а главное — гудок паровоза и тоненькая струйка дыма над равниной: «Ту-туууууууу…»

— Поезд из Эворы, — говорят в казармах военные.

— Поезд из Эворы, — вторят им в тюрьме, в лазарете и в солдатском общежитии. Поезд из Эворы, увозящий отпускников и тех, кого направляют в дисциплинарный батальон.

Чьи-то голоса внезапно нарушают тишину трактира:

Едет оттуда поезд, едет,
Едет себе и посвистывает…

Навалившись всей тяжестью на стойку, капрал Три-Шестнадцать стучит по железу кулаком:

— Заткнитесь, ослы!

Крик его мгновенно оборвал пение, точно заморозил звуки. Оба рекрута, певшие в кабачке, вздрогнули от неожиданности, горло у них перехватило. Они сидят на длинной деревянной лавке, тесно прижавшись и обняв друг друга за плечи, напоминая то ли дружков подростков, то ли парочку влюбленных на скамейке городского сада в воскресный день.

Новоиспеченные солдаты оба как по команде облизывают губы — точь-в-точь как животные, ожидающие нападения врага, который вот-вот набросится на них и растерзает; немые и настороженные, они не отрывают глаз от капрала, а он тем временем тщетно пытается преодолеть действие вина и подняться на ноги. Покорные неизбежной судьбе, они не шевелятся, не подают признаков жизни. Они просто присутствуют здесь, и настойчивые усилия капрала встать, его беспорядочные жесты, резкие толчки и покачивания вызывают в их памяти маневры железнодорожных составов, снующих на подходе к станции между платформами, битком набитыми любопытными пассажирами и багажом.

Трактирщик также не трогается с места. Ему, разумеется, и в голову не приходит думать о каких-то там путешествиях и о поездах: неколебимый в своем равнодушии, как скала, он всегда остается верен себе, восседая за стойкой и устремив отсутствующий взгляд в пространство, словно между ним и входной дверью никого нет, ровным счетом никого. Даже этого вояки, беснующегося после пьянки, хотя тот и находится в двух шагах, чуть ли не задевает лбом стойку, цепляется за нее руками, стремясь во что бы то ни стало удержать равновесие, — ни дать ни взять огородное пугало перед двумя ошалелыми новобранцами.

— Прекратить!

Чтобы удостовериться, наступит ли вслед за этим приказом тишина, Три-Шестнадцать выпрямился во весь рост, не в силах, однако, выплыть из бурного моря вина, и заткнул уши руками. Но даже так, невзирая на сонное оцепенение, он явственно слышит стук колес:

Ту-у-у-у-у-к! Ту-у-у-у-у-к!

— Прекратить! — Он всхлипывает и опять кричит: — Прекратить! Прекратить безобразие, кому говорю!

Хочет ли он заставить умолкнуть рекрутов, поезд или собственные рыдания, непонятно. Быть может, надеется усмирить всех сразу — целый мир и себя самого. Капрал Три-Шестнадцать выжидает. Остальные не смеют и пикнуть.

Ту-у-у-у-у!

— Смотри у меня!..

Ту-у-у-у-у!

Три-Шестнадцать ослеплен вспышкой гнева, кабачок находится во власти его злобы и доносящегося издали гудка паровоза. Капрал весь напрягся, как дикий зверь перед прыжком, он ждет следующей провокации поезда из Эворы. Едва только раздается грозный сигнал, капрал снова стучит кулаком по стойке и обрушивает на солдат новый поток брани:

— Заткните глотку, сукины дети!

Подобное пререкание — своего рода игра между капралом и поездом.

Ту-у-у-у-у-у-у-у-у!

— Разрази меня гром!.. Эй, вы там, заткнитесь же наконец!

— Довольно! — цедит сквозь зубы трактирщик, спектакль ему до смерти надоел.

Капрал Три-Шестнадцать стремительно оборачивается к нему:

— Тебе бы тоже невредно помолчать!

К несчастью, во время исполнения этого акробатического номера ноги вдруг отказываются ему служить. Подошвы кованых сапог скользят по каменным плитам. Выполняя замысловатый пируэт, Три-Шестнадцать пошатнулся, голова у него закружилась, и он лишь чудом не упал на пол. На мгновение застыл на месте, горло сдавили рыдания. Он начал медленно клониться вперед, сползать понемногу все ниже и ниже, пока не повалился на стойку, будто мешок с мукой.

— Прекратить! — пробормотал он в последний раз, погружаясь в глубокий сон.

II

Сидящие на деревянной скамье рекруты слышат, как капрал тихонько хмыкнул.

— Поезд из Эворы, — повторил он и засмеялся: — Ха-ха, поезд из Эворы.

Потом они видят, как он протягивает руку за стаканом вина, поворачивается и ложится прямо на стойку, с вожделением уставясь на вино мутными глазами.

— Поезд из Эворы, поезд из Вила Реал или из преисподней, мне-то какое дело, я одного желаю, чтобы ты не отлынивал от работы. — Он сплюнул в сторону. — Да, чтобы ты не отлынивал от работы.

Молчание. Трактирщик и новички одним ухом прислушиваются к его речам, а другим жадно ловят доносящиеся снаружи звуки, ведь в ночи может снова раздаться гудок паровоза.

Но Три-Шестнадцать сжимает в руках стакан и, пристально разглядывая его, бубнит, не скрывая раздражения. Он по-прежнему обращается к поездам, хотя уже другим тоном:

— Тысяча шестьсот чертей! Поезда и опять поезда, они бегут по всем направлениям, а в Алваро в этот час никто обо мне и не вспоминает.

Он адресует жалобы стакану вина, своему теперешнему товарищу. Подносит его к губам с намерением осушить до дна — только так можно окончательно разделаться с проклятым зельем, — но тут же передумывает и с размаху опускает стакан на цинковую стойку. С размаху — потому что никто в этот час не вспоминает о нем в Алваро.

— Ни одна живая душа, боже милостивый!

Размышления об Алваро, видимо, смягчили его гнев или заставили хотя бы на миг забыть о поединке с поездом, со свободой и всем тем, что вызывает в памяти непокорный свисток локомотива, проносящегося по равнине мимо военного поселка. Почерневшие от вина губы начали шевелиться быстрей, теперь с них слетают более осмысленные и четкие слова, произносимые к тому же не столь хриплым голосом.

— Никто обо мне не помнит, по это даже к лучшему. — Капрал придвинул стакан поближе, грустно подмигнул ему: — Вот какие дела, приятель, никто меня не помнит…

Конечно, сцена эта нисколько не интересовала трактирщика, занятого своим делом. С него вполне хватало и того, что приходилось высиживать положенный срок да еще обслуживать надоедливых посетителей. Хозяин кабачка, облаченный во все черное, с траурной лентой на картузе, с потухшей сигаретой в зубах, считал ниже своего достоинства проявлять какое бы то ни было любопытство, явно презирая солдат и других завсегдатаев трактира. Он взглянул на часы, висящие у пояса на черном шнурке. Но только ли циферблат видит он перед собою? Весьма сомнительно. Потухшая сигарета все еще торчит у него во рту, капрал Три-Шестнадцать продолжает оправдываться перед стаканом вина, новобранцы дрожат от страха. Вот и все.

— Забыли меня, я не сомневаюсь. Три-Шестнадцать уже ничегошеньки не значит в Алваро. Но это даже к лучшему. Честное слово, к лучшему, вот ведь что получается. Положим, я объявлюсь в родных местах и кто-нибудь узнает меня и скажет: «А ну докладывай, паренек, чем ты занимался все это время?» Ясное дело, я так только предполагаю, а вдруг кому-то и впрямь взбредет в голову спросить об этом?

Он обращался к самому себе, однако ничего не имел бы против, если бы получил ответ от посторонних, все равно от кого.

— Эй, молокосос, что же ты молчишь, отвечай живее!

— Мне отвечать? — осмелился подать голос один из солдат, но капрал даже не посмотрел на него, так захватили его воспоминания об Алваро и разговор, который он вел словно бы про себя.

3
{"b":"859423","o":1}