— Без копеек тоже нельзя, — пробормотал Каспар, удивляясь резкой перемене в ее настроении. Попробуй догадайся, что ей придет в голову через минуту. Может, она попросит луну с неба достать? Ради нее он на все готов. Но как можно говорить, что все надоело, в эту чудную ночь с ее пахучими цветами и притихшими деревьями?..
— А вы знаете, — сказал он, — это неплохо, когда копейки есть в кармане. Особенно, когда их много. Но для этого приходится работать, иначе их не будет. Но вы полюбуйтесь на свои чертоги, — разве здесь можно соскучиться? Вы собирались отсчитывать дни до миллиона. Я бы охотно составил вам компанию. И лет через тысячу здесь, на крутом берегу, стояли бы две огромные скалы, похожие на нас, и все бы дивились — откуда они? Может, нас перевезли бы в какой-нибудь музей.
— Вам хорошо смеяться, — сказала Юстина, не глядя на него. — Были бы на моем месте, рассуждали иначе.
— Не знаю, — ответил он. — Я сейчас подумал, как рассуждали бы вы на моем месте.
Каспар усмехнулся. Он представил Юстину в замасленной одежде, посреди грязной дороги, представил, как она залезает под машину с большим гаечным ключом в руке. Это было просто невероятно.
— У каждого свое место, — добавил он в раздумье, — я бы, пожалуй, не смог быть на вашем. Но мне нравится лес и луна. Это нравится и вам. Давайте постоим. Слушайте… Зашумели деревья, проснулся ветер, — значит, близок рассвет. А это — вы слышите? Речные дороги переговариваются. Что-то рассказывают, и всегда у них новый рассказ — летом один, весной и осенью другой. Бушует буря или хлещет дождь, но и тогда не прерывается древняя повесть. Слышите?
— Слышу, — не сразу ответила Юстина. Приоткрыв рот, смотрела она на Каспара, и в ее больших темных глазах было восхищение.
— Иногда я прихожу на берег Даугавы послушать шум порогов, и тогда мне кажется, будто я уже бывал здесь давным-давно, может, тысячу лет назад, но и тогда слышал не начало, а всего-навсего продолжение рассказа. И, наверное, то же будет с теми, кто придет сюда еще через тысячу лет.
Теперь они стояли на маленькой лужайке на окраине парка. С одной стороны поднималась темная стена стволов, с другой — на них падал серебристый свет луны, и далеко вглубь уходили лунные дорожки, терялись среди лип, дубов, кустарника.
— Каспар, здесь наша Лунная поляна… Каспар, поцелуй меня…
Ему показалось, будто он ослышался или уловил какой-то особенный, странный и далекий разговор воды с камнями. Лунная поляна? В самом деле, здесь была Лунная поляна.
— Поцелуй меня…
Это сказала Юстина. Не помня себя, он крепко обнял ее, и было так хорошо, и хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Но Юстина выскользнула из его объятий, перебежала лужок и крикнула:
— Пошли к Даугаве. Пусть об этой ночи она расскажет тем, кто будет здесь после нас. Идем!
Они шагали навстречу луне, а за ними колыхались длинные черные тени. Широкая лента Даугавы вилась между лесистыми пригорками. Через реку тянулась беспокойная, вся в блестках лунная дорожка, исчезая в прибрежных камышах. И деревья на том берегу отбрасывали тени, но они обрывались, не достигнув середины. В окошке белого дома паромщика загорелся и тут же погас свет, — должно быть, ребенок во сне позвал мать. Луна в окружении фиолетовых тучек величаво скользила по безбрежным небесным просторам.
Внизу в сумраке смутно виднелось шоссе, вдалеке посверкивали фары машин — казалось, там ползают светлячки. Телеграфные столбы четко вырисовывались на фоне еще не угасшей зари; они уходили к горизонту и там исчезали, словно в воду канув.
— Лето проходит, Каспар, — сказала Юстина. — Так и жизнь пройдет, без особой спешки, но и без возврата. А странно: человек рождается, чтобы умереть. И каждая новая жизнь несет в себе крупицу тлена. Ты никогда не размышлял об этом?
Юстина опустилась на большой валун у самого обрыва, а Каспар сел рядом. Внизу проехали машины, и освещенная фарами дорога стала похожа на взбаламученную волнами реку. Разбуженная шумом, проснулась какая-то птица, прожужжал одинокий жук.
— Нет, — ответил Каспар, — не приходилось. Все время работа, учеба…
— Надо спешить жить. Когда я была маленькой, годы тянулись так медленно, а теперь не успеешь оглянуться — месяц пролетел. И такая обида — проторчать тут целое лето. Эх, нам бы пару лихих скакунов! Понеслись бы с тобой, только ветер свистел в ушах!
— Это не так просто. Особенно без седел. Однажды, еще мальчишкой, посадил меня хозяин на лошадь, велел ехать на луга — километров десять, а то и побольше. Потом я целую неделю едва волочил ноги.
Юстина потупилась. Подняв с земли камень, швырнула его с кручи. Он покатился, гремя и подпрыгивая, и смолк где-то в кустах.
— Ты прав, — сказала она. — Опять ты прав.
— Почему — опять?
Юстина не ответила.
— Что завтра собираешься делать? — спросила она, помолчав.
— Завтра? — переспросил Каспар и улыбнулся. — То есть сегодня. Сегодня мы с Рейнисом никуда не поедем. Будем в мастерской ремонтировать трактор.
— И так каждый день?
— Да нет, почему… Опять куда-нибудь поедем.
— Я не об этом. У тебя неблагодарная и грязная работа. И на всю жизнь. Разве не ужасно?
— И такую работу кто-то должен делать. Не я, так другой. Без этого нельзя.
— А я бы не смогла. Я бы не вынесла.
— Это только кажется. У меня так было с учебой. Бывало, смотрел и удивлялся, как люди могут корпеть над книгами. Потом пошел в армию, там определили в автошколу. Брали таких, кто мало-мальски разбирался в технике. А я до службы с тракторами дело имел. В школе впервые почувствовал, что такое книги, учеба. Ну, а демобилизовался, поступил сюда. Зазвал меня к себе инженер Цирит и говорит: «Раз лесником заделался, лесной техникум надо кончать. Заочно, разумеется». И убеждал, пока не убедил. Помогал, объяснял, когда нужно, поругивал. Всякое бывало. Золотой человек. Такие люди мир красят… честное слово.
— Просто мастерской нужны специалисты, иначе им плана не выполнить, вот он и носится с тобой. Не будь наивным, Каспар. Ну, скажи, с какой стати ему о тебе беспокоиться? А в общем-то, конечно… получишься, получишь повышение, по крайней мере избавишься от черной работы.
Каспар попытался заглянуть ей в глаза, но Юстина, перебирая камешки, задумчиво смотрела на реку. Опять его поразила жесткая, знакомая интонация. Каспар мучительно старался припомнить… Да ведь это же Бернсон! Его манера. Открытие было неожиданное и неприятное. «Кто же ты на самом деле? — раздумывал Каспар. — Отчего я никак тебя не пойму? Отчего ты все дальше и дальше от меня уходишь? Чем больше мы вместе, тем больше отдаляешься. Отчего все не так, как вначале, когда ты пела свою песню без слов?»
— Скоро придет осень, а с нею грязь, — сказала Юстина.
— Да, — согласился Каспар. — Если наш настенный календарь не врет, оно так.
В нем проснулось что-то вроде досады, упрямства, желания немного осадить Юстину, ее самоуверенность задела Каспара за живое.
— По грязи мы как по маслу катим. А завязнешь, шагай за трактором — хорошо, если километра два-три. Иногда трактора не окажется, тогда всю ночь кукуем на дороге, пока кто-нибудь не вызволит.
— Да… Ну, а зимой?
— Зимой полегче. Тут не завязнешь, а из сугробов всегда можно выбраться. Зато железо холодное, а машины все равно ломаются, и в перчатках к ним не подступишься. Извольте голыми руками. Бывает, кожа, точно береста, с пальцев сходит. А еще этиловый спирт — штука ядовитая. И его порой приходится глотнуть — ничего не поделаешь, церемониться некогда. В лесу всякое бывает.
Юстина опять швырнула камень — вниз, на дорогу, и он мягко шлепнулся в песок. «И зачем я все это рассказываю?» — подумал Каспар, чувствуя, что произошло что-то такое, чего никак уж не поправить. Он пожалел, что начался этот разговор, но что сказано, то сказано, не зачеркнешь, не уничтожишь. Предчувствие говорило, конец близок, конец всему, и он хотел предотвратить его, сделать что-то такое, чтобы опять стало хорошо. Ведь вокруг все было, как прежде, — светила луна, шумели пороги, через реку тянулись тени. Только на горизонте, где догорал вчерашний закат, небо насупилось, будто в ожидании ненастья, а на востоке занимался новый день, и верхушки елей казались вырезанными из черной бумаги и наклеенными на край неба.