Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Вот, смотри!

— Я уже видела и даже запомнила. Красиво!

— И как это ты понимаешь?.. Через эти ворота мужик возил навоз со двора в поле… Понимаешь — навоз?

— Понимаю, — не очень уверенно ответила Маша.

— А если понимаешь, скажи: зачем ему было эту красоту наводить? Что, мужику больше и делать было нечего? Ведь не какой-нибудь парадный выезд, а обыкновенные дворовые ворота.

Уразумев наконец, что от нее хотят, Маша облегченно улыбнулась и взяла Дементия под руку.

— Хороший вопрос задаешь, но… уж больно сердито, — опять улыбнулась и легонько сжала его локоть. — И в наказание за это — сам же на него и отвечай, а я послушаю.

— И отвечу, — с вызовом сказал Дементий и зачем-то попытался освободить локоть, будто Машина рука мешала его ответу.

Маша сделала вид, что ничего не произошло, и не только не отняла руку, но и еще сильнее сжала его локоть. И это понимание Машей его возбужденного состояния, ее терпеливая выдержка уже в следующее же мгновение отозвались в сердце Дементия такой жгучей благодарностью, что у него запершило в горле. «И с чего это я вдруг завелся, будто Маша виновата в нашем самодовольстве и самохвальстве, в нашем высокомерном непонимании и нежелании понять своих же родных дедов и прадедов?!»

— Я так думаю, — заговорил он тихим ровным голосом, — что у наших темных, невежественных, как мы их до самого последнего времени обычно величали, предков потребность в красоте была не меньше, чем у нас, высокообразованных. Не меньше, а может, даже и больше. Главное же — они творили красоту, мы же умеем только потреблять.

— Умные речи приятно слушать, — сказала Маша. — А теперь пойдем, я тебе что-то покажу.

На большой черно-лаковой пластине было изображено сельское праздничное гулянье. На одной стороне картины нарядные девушки вьют венки и бросают на воду: не потонет — осенью жди сватов, потонет — дожидайся следующего года. На другой стороне — хороводы, игры, пляски под гармонь. Чуть поодаль стоят пожилые селяне и любуются на своих сынов и дочерей.

Дементий признался, что «пропустил» пластину, и сейчас рассматривал ее с интересом и удовольствием.

— Вот и опять возьми, — сказал он, как бы продолжая разговор. — Здесь нет ни артистов, ни зрителей, если не брать в счет этих пятерых стариков. Здесь все — артисты, певцы и музыканты, все — участники этого праздничного действа… А сельская свадьба! Это же настоящее оперное представление в нескольких актах. Но и там все участники этой оперы — и творцы ее, и зрители-потребители одновременно… И вся эта красота, увы, полностью вытеснена из жизни, будто кому-то мешала. Будто зритель-потребитель это лучше, чем участник-творец.

— Другие времена — другие песни.

— Вот именно: другие песни…

Они еще раз прошлись по залам, останавливаясь лишь у отдельных экспонатов, проверяя, что «совпало», а что нет. Получилось примерно пятьдесят на пятьдесят.

3

— Дело сделано, — сказал Дементий по выходе из музея. — Теперь не грех бы и… — он намеренно не стал договаривать.

— Предложение принимается, — и так поняла его Маша.

Еще бы не понять: если Дементий после борща с пампушками успел проголодаться, что же говорить о Маше с ее стаканом студенческого кофе!

В конце переулка они нашли небольшое и в эти послеобеденные часы безлюдное кафе.

— Нас могут неправильно понять, если в столь знаменательный день мы ограничимся чаем и не выпьем ничего более крепкого, — нарочито витиевато провозгласил Дементий, когда они уселись за угловой столик у окна.

— И это предложение принимается, хотя и с оговорками, — в тон ему ответила Маша.

— Понятно. Возьмем по стаканчику… пардон, по бокалу виноградного сока…

Пока усаживались за стол да читали меню, пока дожидались официантку и потом соединенными усилиями вырабатывали заказ («вырезки нет», «азу кончилось»), Дементий чувствовал себя при деле и все шло хорошо. Но вот заказ принят, Маша сидит по одну сторону столика, он — по другую, где-то в глубине помещения негромко играет музыка и под нее на непонятном чужом языке страстным речитативом выкрикивает что-то мужской голос. Что дальше? Слушать эту музыку?

В музее, когда они разошлись в разные стороны и Дементий издали взглядывал на Машу, откровенно любуясь ею, он мог заниматься этим сколько его душе угодно. Сейчас — другое дело. Вообще-то он бы и сейчас не прочь посидеть да поглядеть на Машу, но сидели они близко, лицо в лицо, и как же это можно, облокотившись на стол и подперев подбородок ладонями, предаваться молчаливому созерцанию? Хорошо ли, по-мужски ли это будет? Надо думать, в глазах Маши он и так стоит не очень высоко, нельзя падать еще ниже. От кого-то из друзей еще там, на стройке ГЭС, он слышал, что современные женщины не любят робких, чувствительных воздыхателей, им подавай мужественный железобетон…

Мужской голос сменился женским. Певица какое-то время тоже речитативно наговаривала под музыку слова, потом — будто кто ее в мягкое место шилом кольнул — высоко, тонко заверещала; и уже дальше слышался только один истошный крик. Возможно, в нем и был какой-то смысл, но, однако, почему раньше пели, а мы — кричим?.

— Ты сказала: другие времена — другие песни, — вспомнил он слова Маши. — А еще и так говорят: в наш космический век слушать тягучую песню о том, как в степи глухой замерзал ямщик или как молодая пряха у окна сидит — да кому же это интересно?! У нашего времени — другие ритмы.

— А разве не так? — осторожно, должно быть, пытаясь понять, куда клонит Дементий, спросила Маша.

— Но неужто все дело в этих самых ритмах?! Кто и где сказал, что искусство — а значит и музыка в том числе — находится в прямой и рабской зависимости от ритма времени? От времени — да. Но зачем мы сделали какого-то идола из одного лишь убыстрившегося хода жизни и все, даже живопись и театр, подлаживаем под него? Неужто суть времени больше всего выражается в том, шагом мы идем или бежим, аж язык на плечо, — значит ли это что нынешний человек уж очень дальняя родня вчерашнему? Да ничего подобного! Я видел у людей слезы на глазах, когда они слушали и ту же «Степь», и ту же «Пряху». Выходит, ничуть они не устарели.

— Их и по радио время от времени передают.

— Спасибо, Маша, как раз это я и хотел сказать: прекрасные русские песни мы можем слышать только по радио или со сцены. Кто-то поет, а мы слушаем. Но сами-то, сами почему не поем?

— Наверное, потому что… — начала Маша и запнулась.

Дементий хотел говорить тихо, спокойно, а получалось опять строго и сердито. И опять так выходило, что сердитость эта обрушивалась не на кого-нибудь, а на Машу.

— Потому, наверное, что времени так много ушло, что стало уже подзабываться, — договорила Маша.

— Это не ответ, — отрезал Дементий, и опять у него получилось излишне строго и сурово, будто он преподаватель, а Маша студент, сдающий ему экзамен. — Песни живут столетия. И, скажем, в Прибалтике они почему-то не подзабылись. Там и по сей день поются старые песни не только на сценах. В Эстонии вон хор в тыщу голосов, а в России, хоть она вроде бы и не меньше Эстонии, такого хора почему-то нет…

«Вот так, не подымая голоса, и разговаривай. Не заводись».

— То, что мы с тобой смотрели, называется, как знаешь, прикладным искусством. То есть русский человек всю эту красоту старался прикладывать к своей нелегкой жизни, к своему повседневному быту. Праздничные хороводы, песни на гуляньях, на свадьбах тоже ведь, наверное, можно отнести к крестьянскому быту.

— Конечно, — подтвердила Маша.

— А в тридцатые годы, как известно, был брошен громкий, на всю страну, клич: долой старый быт! Понять это можно: рядом с красотой в крестьянском обиходе еще держались, бытовали всевозможные суеверия, сильно было влияние религии. Так что было чему сказать «долой!». Однако сказано было всему, и песням в том числе. Сохранившиеся в веках народные песни и танцы были осмеяны, сочтены ненужным старьем и заменены — кем? чем? — правильно: частушкой. Как тут не подзабыть.

81
{"b":"838582","o":1}