Неожиданно часы ожили и пробили четверть часа. Неужели прошло всего только четверть часа? Не может быть!

Франци лег на нары. Странно: закроешь глаза или откроешь — одно и то же.

Тихонько, словно про себя, он начал напевать «Интернационал». Песня бодрила. Он начал по очереди петь все революционные песни, какие только знал. Потом пел, что приходило на ум.

Часы снова пробили четверть.

Значит, время все же не стоит на место, а идет своим чередом. Вскоре Франци вообще потерял чувство времени. Немного задремал, а когда проснулся, то не знал, день сейчас или ночь.

В этот момент загорелся свет, до боли ослепив глаза. Принесли миску баланды: ага, значит, полдень.

После обеда Франци начал вспоминать, как он работал вместе с дядюшкой Криштофом. Потом вспомнил, как два года назад на международной выставке в Будапеште впервые открылся советский павильон. Все устремились к нему, чтобы посмотреть своими глазами, как живут люди в Советском Союзе, а рядом был почти пустой немецкий павильон, туда мало кто заходил.

А в прошлом году, в августе, какая интересная встреча молодежи состоялась в Геде! Со всей Венгрии из городов и сел съехались парни и девушки. Весь берег Дуная так и кишел молодежью. Немало, конечно, было в толпе и шпиков. Парни и девчата сами себе готовили обед, жили в палатках, разговоры и песни не умолкали весь день. Светило солнце, вода в Дунае была такой теплой. Все мечтали о том времени, когда не только этот берег, но и вся страна будет принадлежать людям труда. К вечеру пошли слухи о том, что жандармы перерезали дороги и у Дунакеси проверяют документы. Те, у кого документов не было, переплывали на другой берег Дуная, связав одежду в узелок и пристроив его себе на голову. Франци и его друзья сначала доплыли до острова, там немного отдохнули — и дальше, на тот берег, к Сентендре. Там сели на электричку и поехали. А билеты купить не успели. Проводник всех арестовал. Штраф платить было нечем, тогда их ссадили на ближайшей станции. Не дожидаясь, пока на них обратит внимание жандармерия, ребята пошли в поле, нашли там большую яму, выспались в ней, а утром на попутных машинах добрались до Обуды.

Потом в голове Франци начали мелькать какие-то бессвязные обрывки мыслей, воспоминаний.

Когда принесли ужин, у Франци было такое ощущение, что он провел в этом карцере несколько суток.

Ночью он спал, а проснувшись, с тоской подумал о том, что предстоит просидеть в этой темной дыре еще семьдесят два часа. А тут еще никакого завтрака сегодня не будет, в обед дадут кусок хлеба да кружку воды.

И нужно же было ему ввязаться в эту драку с Горчиком! Все-таки он поступил опрометчиво. Зато этот мерзавец получил свое сполна.

Затем Франци стал вспоминать содержание прочитанных книг, но вскоре ему это надоело. Почему человек всегда должен о чем-нибудь думать? Почему всегда нужно чем-нибудь себя занимать?

Оказалось, что действительно ни о чем не думать невозможно. Темнота давит на сознание, угнетает. Хочется куда-то сбежать, избавиться от нее — хотя бы уйти в воспоминания или заснуть. Но темнота от этого не исчезает, она все равно преследует тебя.

Пробили часы в коридоре. Напрасно Франци старался не обращать на них внимания. Его все время занимал один вопрос: а сколько сейчас времени?

Прошли вторые сутки. На третьи, утром, Франци услышал какой-то странный шорох. Шорох был слабый и доносился откуда-то из-за стены. Франци решил, что это крысы, а он до отвращения их боялся.

Снова послышался шорох, затем к шороху прибавился визг.

Неужели в стене есть дыра? И эта мерзость может попасть в камеру? Вдруг они накинутся на него? Может, их много?

На свете нет более омерзительного животного, чем крысы: усатая острая морда, острые уши и длинный хвост. Однажды Франци увидел огромную крысу, которая, видимо, что-то съела и отравилась. Вылезла она из трубы и долго, медленно ползла по мостовой. Франци не осмелился подойти ближе и издалека смотрел, как мальчишки бросали в нее камнями, а крыса на это никак не реагировала, только смотрела прямо перед собой воспаленными глазами. А потом сдохла.

В тюрьмах полно крыс. Правда, на верхних этажах их нет, зато в подвале и на первом этаже — сколько хочешь. Есть им тут нечего, и они, наверное, вполне могут напасть на человека.

Если закричать, услышит кто-нибудь? Часовой стоит далеко… А стоит ли кричать? Ведь будут смеяться, когда я скажу, что испугался крыс. Говорят, они набрасываются на грудных детишек. А на взрослых? Черт его знает. Здесь может произойти что угодно, и никто ничего не узнает. Арестованные в камерах все время меняются. Разве поймешь, кто куда делся?

Снова послышался шорох. Напрягая зрение, Франци тщетно вглядывался в темноту. На лбу у него выступил пот. Теперь не оставалось никакого сомнения: это крысы.

Он взял себя в руки, с шумом поднялся и пошел вдоль стены, громко топая, чтобы распугать крыс.

Остановился, вытер со лба пот. Страшно. Каким же трусливым может быть человек, когда он остается один-одинешенек!

Вернувшись к нарам, Франци лег лицом кверху.

…И нужно мне было связываться с этой газетой! Читали ее все, достал Пилар. А он, Франци, просто спрятал — и все. А отвечать за всех приходится ему. Пилар бы, конечно, не отказался от газеты. Не такой он человек. И смело пошел бы в темную одиночку. Но это еще хуже. Он здесь со своими мрачными мыслями о предательстве жены мог бы вообще сойти с ума. Вспоминал бы «Божественную комедию», а потом ему начали бы мерещиться всякие чудовища… Нет, лучше уж Франци самому здесь посидеть.

Быть может, Данте тоже сидел когда-нибудь в тюрьме? Иначе он не смог бы так описать всевозможные ужасы. Может, и на него нападали крысы?

А может, никаких крыс здесь вовсе и нет и все это просто истерика?

Кончился день — это Франци определил по бою часов. Он закутался с головой в тюремное одеяло, чтобы крысы не могли коснуться его тела.

На завтрак дали горячую баланду. Надзиратель изучающе заглянул ему в глаза:

— Ну как, нравится?

— Хороший суп, господин надзиратель.

— Да я не о супе, а о темной камере спрашиваю.

— Если это вас так интересует, попробуйте сесть сюда на четверо суток, тогда узнаете.

— Молчи, идиот!

До самого обеда Франци просидел на нарах, поджав ноги под себя и ожидая появления крыс, но крыс не было.

Вспомнил сон, который он видел ночью. Самолет падает на улицу Эстергом. В кабине сидит Ирен. Но самолет на этот раз не врезался в мостовую площади, а, пролетев над головами людей, застрочил по ним из пулеметов. Франци спрятался в сарае. Сидел и слышал, как где-то совсем рядом, в этом же сарае, Ирен разговаривает с фельдфебелем. Франци громко сказал ей: «Ирен, измену нельзя простить!» «Я тебе говорил, что его нужно прикончить…» — произнес фельдфебель. Потом он каким-то образом оказался в самолете, сидел позади Ирен, и они летели высоко над домами. Ирен делала различные фигуры, чтобы он выпал из самолета, а внизу, на земле, сидела огромная стая больших крыс и жадно смотрела на него. И Франци чувствовал, что спасение для него теперь только в одном: самому превратиться в крысу. Ирен направила самолет прямо на огромную гору, чтобы оба они разбились, тогда он выбросился из самолета и заболтался в воздухе.

Утешало только то, что пошел последний день его пребывания в одиночке.

На обед принесли капусту. Один заключенный подал ему котелок, и в тот момент, когда Франци взял его в руку, другой заключенный выбил у него котелок и тут же крикнул:

— Держи, а то уронишь!

Надзиратель захохотал.

— Этот трюк нужно было проделать с чем-нибудь повкуснее, — заметил Франци. — Я с детства терпеть не могу капусту.

Как только Франци сделал уборку в камере, свет погас. Он сел на нары.

«Какие мерзавцы! И это надзиратель натравливает их на нас!»

Теперь его уже не пугали крысы, так как он знал, что страшнее крыс может быть человек.

На следующий день Франци перевели в общую камеру. Когда он вышел на свет, глаза пронзила ужасная боль, пришлось закрыть их руками. Войдя в камеру, Франци увидел надпись на стене: «Твои товарищи приветствуют тебя!» Горчика не было: его перевели в другую камеру. Перед Франци, словно по волшебству, появились несколько хлебных паек, куски колбасы и сала, полученные из дома. Франци обвел взглядом товарищей и подумал: «Ради этого стоило терпеть…»