А на берегу, в кустах, стоит Рац-Уйфалуши и грозит:
— Погоди, я тебя научу службе!
Франци из чистого злорадства начинает представлять себе, чем занимается жена ротного в то время, когда он учит солдат службе.
Перед обедом положен получасовой перекур. Придя в казарму, Франци сменил белье, портянки, выжал как следует френч — ничего, на теле досохнет. К Франци подошел вольноопределяющийся Йенашек. Обычно он держался на расстоянии с рядовыми, с Франци их вместе призвали, и первое время они были на «ты», но вскоре Йенашек перестроился и дал понять Франци, что они не ровня. И вдруг он подошел к Франци и сказал:
— С тобой сегодня поступили бесчеловечно…
Франци насторожился. Вот уж чего не ожидал — сочувствия этого типа. А Йенашек, присев на край кровати Бордаша, продолжал:
— Жалко тебя, парень… Хороший ты человек…
«Что это с ним случилось?» — подумал Франци и, внимательно посмотрев на Йенашека, заметил что-то подозрительное в его лице.
— На меня можешь положиться… — гнул свое Йенашек.
Франци, не говоря ни слова, достал сапожную щетку и начал чистить сапоги.
— Только бы на фронт попасть, там совсем другое дело. А? Как ты думаешь?
Ах вот оно что! Теперь все ясно.
— Что ты скажешь о Красной Армии? — с невинным видом спросил Йенашек.
Франци отложил в сторону щетку и задумался. Не может быть, чтобы человек, имеющий хоть какое-то отношение к рабочему движению, вот так глупо искал связи с товарищами. Скорее всего, это провокатор.
— Есть у меня один друг — каменщик. — Франци старался говорить спокойно и тихо. — Так вот к нему однажды подошел новый начальник смены и начал выспрашивать его, что да как. Мой друг не растерялся и сказал: «Убирайся отсюда к чертовой матери, а то окуну рожей в известку…»
Йенашек так и подскочил:
— Я к тебе по-хорошему… А ты не ценишь, смотри, еще пожалеешь.
— Я-то не пожалею. Смотри сам не пожалей… — Франци подошел к окну. У саперов работа опасная: тяжелые бревна, понтоны… река глубокая…
Вечером, когда Франци перед вечерней поверкой вышел покурить во двор, навстречу ему попался Роберт Радаи.
— Пошли, Франци, в пивнушку, выпьем по стакану вина с содовой! — И шепотом добавил: — Ты поосторожней с этим Йенашеком. Он стеной стоит за гитлеровцев…
— Послал я его…
— И правильно сделал.
В насквозь прокуренной пивной командир взвода Бароти разглагольствовал с унтер-офицером. На столе перед ними стояли граненые стопки с водкой. Оба были навеселе. Унтер время от времени пытался что-то напевать, взводный подтягивал ему.
Франци и Радаи, проходя мимо, поприветствовали их. Бароти поднял мутные глаза на Радаи:
— Господин унтер, офицер из вас выйдет неплохой. А вот друзей, с которыми можно выпить, нужно выбирать лучше…
Радаи ничего не ответил офицеру. Найдя в углу свободный столик, друзья сели. Выпили по стакану легкого вина с содовой.
— Ты, случайно, не знаком с Магдой Ач? — спросил Радаи.
— Как же, конечно знаком. А что?
— Мы с ней были друзья. Умная и красивая девушка.
— В прошлом году она тоже сидела в тюрьме, — подумав, решился сказать Франци.
— За что ее?
— Это случилось, когда маргитварошские ребята провалились. Но она упорно стояла на своем, от всего отказывалась.
— Ее… били? — тихо спросил Радаи.
— А как же! Без этого там не обходится.
И тут Радаи не выдержал.
— Я люблю ее. Любил и люблю. А она такая гордая. Жениться на ней хотел, но ничего не вышло.
Франци удивился: всегда знал, кто за кем ухаживает, но никогда не слышал, что за Магдой ухаживает сын врача.
— Неужели ее били? Такую красивую и гордую! Ничего у нас с ней не вышло — моя мать все расстроила. Последний раз я ее видел в прошлом году осенью. Нас переводили сюда из Дьёра, мы перевозили на грузовиках понтоны. На улице Петефи произошел жуткий случай — задели катафалк с мертвецом.
— Я об этом слышал, мне рассказывали…
— Мы проехали по городу на большой скорости. Нам приказано было ехать по шоссе, никуда не сворачивая, но мне захотелось увидеть мать. Заехали к нам домой, потом пришлось наверстывать время. И тут эта процессия. Мы проскочили и не остановились. Я боялся скандала. Вот тогда-то я и видел Магду последний раз. Она смотрела на похоронную процессию из дверей мастерской.
— Да, их выпустили из тюрьмы в мае. Хайагош проявил великодушие и принял ее снова на работу.
Радаи предложил Франци сигарету.
— Знаешь, я никогда к их кружку не принадлежал, но во многом разделяю их взгляды. Магда об этом знает. Интернационалистом я не стану. Для меня существует бог. И вообще, прежде всего я венгр. Немцев ненавижу. Ведь они всегда приносили нам одно только горе.
— Немецкие пролетарии и Гитлер не одно и то же, — заметил Франци.
Бароти и унтер снова запели, на этот раз какую-то солдатскую песню.
Командир отделения Тот рассказал как-то Франци, что Бароти пришел в армию из барского поместья, был там слугой, в строй он встал первый раз босиком. А теперь у него три звездочки на воротнике, выслуживается, как может, перед начальством и очень жесток с солдатами.
— Сейчас вот снова льется венгерская кровь — ради интересов немцев… Что мы потеряли в русских степях? — говорил Радаи. — Никаких претензий у нас к русским нет…
Франци огляделся по сторонам и, хотя поблизости никого не было, решил все-таки не пускаться в разговоры на эту тему. Пивная — мало подходящее место для политических дискуссий. Видно, вино вскружило Радаи голову. Лучше уйти отсюда.
Франци заметил, что взводный не спускает с него глаз. Что нужно этому болвану? Вот он встал с места и идет к ним.
— Осторожно, сюда идет Бароти! — предупредил Франци товарища.
Взводный тем временем подошел к их столику и, по-дружески положив руку на плечо Радаи, сказал:
— Сегодня утром господин капитан сказал, что этот Франци Бордаш подозрительный тип… Ты бы, Радаи, выбирал людей попорядочнее.
Язык у взводного заплетался, глаза от выпитой палинки были мутными, и своим мутным взглядом он уставился на Франци. А тот решил, что если взводный начнет бесчинствовать, он влепит ему оплеуху.
— Я не сажусь за один стол с подозрительными типами, господин взводный командир, — резко сказал Радаи. — Да и вообще вам нет никакого дела до того, с кем я пью, а с кем нет.
Но Бароти был упрям:
— Господин капитан говорил сегодня утром…
— Отвяжитесь от нас, Бароти! — взорвался Радаи.
Взводный был ошеломлен, а потом, придя в себя, гаркнул:
— Смирно! Как вы говорите со старшим?!
Радаи встал, заложил руки в карманы и, с презрением глядя на стоящего перед ним унтер-офицера и стараясь сдерживаться, сказал:
— Послушайте, господин взводный командир. Я раньше вас стану фельдфебелем. Из вас никогда офицера не выйдет, а я стану им через два года. Ведите себя прилично, или через два года для вас наступят горькие дни, и вам придется оплакивать тот день и час, в который вы родились.
Дальнейший спор был прерван сигналом трубы: «Отбой». Всем нужно было немедленно бежать в казарму.
— Пошли! — тронул Радаи за плечо Франци.
Взводный что-то кричал, размахивая руками, его пытался успокоить икающий младший сержант, а друзья уже бежали по дорожке в казарму. Перед зданием казармы замедлили бег, а по коридору уже шли шагом. У входа в спальню Радаи сказал:
— Вовремя раздался этот сигнал. Я боялся, что ты не выдержишь и вмажешь ему…
— Ты правильно боялся.
Франци лег в постель, но заснуть долго не мог: в голове теснились мысли о событиях прошедшего дня. То ему казалось, что он слышит хриплый голос капитана: «Это вам не дом культуры!..» То виделась перегонка понтонов по холодному Дунаю… Брр… А этот Бароти нализался, как свинья, и наверняка завтра ничего не вспомнит.
Потом в голову пришли мысли о фронте. После обеда взводный командир Тот дал Франци на несколько минут газету «Пешти хирлап», на страницах которой мелькали заголовки: «Германская авиация нанесла бомбовый удар по Москве», «Дальнейшая оккупация промышленных районов Донецкого бассейна», «Румынские войска взяли Одессу». Никогда бы не поверил, что немцы могут продвинуться так далеко… Остановятся, задохнутся… Не всегда они будут такими героями. Уже сейчас они плачутся, что на юге бездорожье, непролазная грязь, а на севере страшные морозы. А ведь сейчас всего-навсего только октябрь… Русские им еще покажут! Красная Армия держит нож у горла фашистов и пустит его в ход в самый подходящий момент.
