Жили они недалеко друг от друга, но после окончания школы встречались редко. Причина заключалась не только в том, что Йене был протестантом, а Лаци католиком. Просто разошлись их дороги. Через общих знакомых они все же кое-что знали друг о друге. Лаци знал, что Йене успешно поступил в гимназию, что перед самыми экзаменами на аттестат зрелости у него неожиданно умер отец. Работал он вагоновожатым трамвая. Вел трамвай, вдруг ни с того ни с сего остановил его, не доведя до остановки, вышел и замертво свалился на землю.

— Ох, что было бы, если бы он остался в вагоне! Трамвай бы все мчался и мчался до самой остановки и врезался бы в стоящий там тридцать второй. Сколько жизней он спас! — обсуждали это событие люди.

Мать Лаци рассказывала, что на похоронах было столько народу, словно бургомистр умер. Все кладбище было заполнено людьми.

Смерть отца не могла не отразиться на дальнейшей судьбе Йене. В ту осень он собирался поступать в университет на философский факультет. А теперь не приходилось и думать об этом: ведь он остался единственным кормильцем в семье — у матери и сестренки.

На звонок Лаци дверь открыл сам Йене.

— Ого! — обрадовался Йене. — Давай заходи.

— Не знаю, вовремя ли я пришел. Хотел поговорить с тобой…

— Конечно, вовремя. Пожалуйста, не беспокойся.

Оба вошли в комнату.

— А у тебя холодно, — заметил Лаци, дотронувшись до печки.

— Я уже привык. Все равно ночью я сплю с открытым окном, вот и не разрешаю матери, чтобы она понапрасну топила печь.

— А я люблю тепло, — признался Лаци, усаживаясь на стул. — Так что плащ снимать не буду.

— Как хочешь.

— Давно мы с тобой не виделись, с тех пор как отец у тебя… — Лаци смолк, заметив на лице товарища гримасу боли. — Извини меня.

Оба помолчали, думая каждый о своем.

— Ну, расскажи, как ты живешь, — нарушил тишину Йене.

— После школы пошел на завод в ученики. Теперь вот работаю у барона Ачаи.

— А как же рисование? Ты же в школе прекрасно рисовал. Даже на конкурсе победил. Хотел стать художником.

— А я и стал маляром, — невесело улыбнулся Лаци, — чтобы быть поближе к живописи.

— Ну что ж, в руках у тебя хорошая специальность, а это большое дело. Несколько лет ничего не значат, захочешь — добьешься своего.

— Захочешь — добьешься… Нет. Одного желания мало.

И друзья разговорились так, как будто они и не расставались никогда.

— Я кое-что слышал о тебе. От общих наших знакомых, — сказал Йене.

— Самое главное ты не знаешь. Я вступил в профсоюз.

Йене не удивился этому:

— Рабочему человеку это необходимо.

— Да, знаешь, от моей религиозности ничего не осталось.

— Я так и подумал, когда услышал, что у тебя любовь… с замужней женщиной…

— Черт возьми!.. Откуда ты знаешь? — удивился Лаци.

— Мой двоюродный брат живет по соседству с Такачне и видел, когда ты ночью уходил от нее. Я его как-то спросил, не знает ли он что о тебе: живете все-таки на одной улице… Вот он и рассказал мне, а вообще он не трепач.

— А ты как живешь, Йене?

— Работаю. Университет пока оставить пришлось…

— Много читаешь? — Лаци показал на книги.

— Не могу сказать, что много, но читаю, конечно. Вот до марксизма еще не добрался. Работаю у братьев Шварц, они торгуют бечевкой, а я у них счетоводом.

— По-моему, лучше уж на заводе.

— В какой-то степени я тебе завидую, — сказал Йене. — Ты вращаешься среди рабочих, среди людей, которые что-то создают. О работе на заводе у меня есть представление. Знаю, что это тяжелая, грязная работа, но… в ней есть какой-то смысл.

Лаци кивнул.

— Для меня завод стал настоящей школой. Школой жизни. Теперь я знаю, как клевещут на… — Лаци хотел сказать «на коммунистов», но после небольшого колебания сказал: — …организованных рабочих.

— Я часто думал о том, — произнес Йене, — что в жизни все идет не так, как нас учили в школе… Учителя пичкали нас идеями о великой Венгрии, о ревизии Трианонского мирного договора. Убеждали, что соседние страны и их народы не имеют законных прав на территорию вокруг Дуная. Только венгры якобы имеют это право. Что это такое, как не оголтелый национализм? И вообще, знаешь, после школы такие понятия, как «право», «свобода», «равноправие», для меня зазвучали совершенно по-новому. Пришлось переоценивать ценности. В школе от нас требовали заучивать все, что нам говорили, и все принимать на веру. Нас, по-моему, старались отучить мыслить самостоятельно, собственной головой.

— А мне пришлось пересмотреть и такое понятие, как «бог», — сказал Лаци.

— Религия — это совсем другое. Если хочешь знать, среди крупных ученых с мировым именем немало верующих людей. Религия — это не проблема рационального ума, а внутренняя потребность. Давай не будем сейчас об этом говорить.

— На заводе я столкнулся с совершенно новыми для меня идеями. Помнишь, Йене, как нам прививали в школе каждый день ненависть к социал-демократии, к большевикам? И во мне это здорово засело. Сколько пришлось повозиться со мной моим товарищам, прежде чем я почувствовал в их словах правду!

— Ты что, вступил в социал-демократическую партию?

— Нет, что ты! Социал-демократы — это партия предателей и оппортунистов. Я работаю у строителей. Мне доверили заведовать библиотекой. Я для того и зашел к тебе, чтобы ты посоветовал, какие нам книги лучше купить. У нас есть двести пенге на покупку художественной литературы.

— Ого, хорошая сумма! Это мы с тобой еще обговорим.

— Знаешь, — заметил Лаци, — я себя сейчас так чувствую, как в далекие детские годы, когда мы с тобой придумывали разные машины: каждую неделю новый проект вечного двигателя, или подводная лодка, или летательный аппарат…

Оба засмеялись, потом Лаци серьезно произнес:

— Иногда мне кажется, что наша страна похожа на развалившуюся на части скалу, которую, как ни старайся, уже невозможно скрепить никакими обручами.

— Да, нам нужны реформы. Думаю, Ласло Немет[6] прав в том, что преобразования необходимо проводить под руководством людей, занятых духовным трудом, интеллигенции…

— Сначала нужно разрушить старое! — с жаром перебил друга Лаци, не заметив, что заговорил словами Шуханга. — Прежде чем строить, нужно расчистить место для стройки!

— Что ты собираешься разрушать? — удивился Йене. — Страну? Общество?.. Нацию? Уж не хочешь ли ты создать на старом месте государство анархии? Или устроить свободную пустыню?

— Ты меня не понял! — проговорил Лаци.

— Ты думаешь, только тебя одного беспокоит судьба родины? Те, кто собираются разрушать старое, построят новое общество, и поверь, чувство национальной чести и национального достоинства у рабочих выше, чем у нашего школьного учителя господина Барты.

Йене встал и, молитвенно сложив руки, зашептал слова молитвы, которую они выучили еще в школе и читали после очередной ссоры в знак примирения.

— А теперь мне хочется сказать тебе о двух вещах. Во-первых, мыслящая личность не должна бесповоротно связывать себя с какой-нибудь одной идеей. А вдруг завтра появится новая идея, более совершенная? Понимаешь?

— Понимаю, но…

— Подожди. Вот еще что. Это касается тебя. Я хорошо помню твои рисунки и школьные сочинения. Ведь эти сочинения учителя нам часто читали вслух. Ты бросил рисование. А писать ты не пробовал?

— Ты что мелешь!.. Мне даже странно это слышать…

— Почему странно? Если есть какие-то задатки для творчества, надо их в себе развивать. Ведь тебе есть о чем писать — о рабочих, о положении на промышленных предприятиях…

«Ох и фантазер же этот. Йене! И всегда им был», — подумал Лаци.

— А ты сам-то почему ничего не пишешь? Все только читаешь, что другие написали.

— У меня нет к этому таланта.

— А у меня нет образования. Я ведь в гимназии не учился. Стал рабочим, а не интеллигентом. А после восьмичасового рабочего дня на заводе писать не тянет. Сил не остается. Моя судьба отныне связана с судьбой рабочего класса.