— Когда придут снова? — спросил он Звягину.

— Не знаю. Уже неделю не появлялись.

— Вы предупредили их об опасности?

— Нет.

— В чем же причина?

— В вашей настойчивости.

— Непонятно.

— За мной следят. Теперь ясно?

— Вроде...

Ей поверили еще раз. Трудно было не поверить. Прежняя дружба Звягиной со Штефаном могла привлечь кое-кого из уцелевших бандитов в ее дом. Не подумал о другом Елисеев. А два месяца спустя Антонину Звягину задержали около резиденции американского консула в Ташкенте. Она несла шифрованную записку. Вернее, предполагалось, что записка шифрованная. Такое мнение высказали в штабе Красной Гвардии. Будущее подтвердило это, но тогда, весной 1918 года, не приметна была связь американской и английской разведки с белогвардейскими заговорщиками в Ташкенте, еще не объявил о своем представительстве Тредуэлл, не замаячил на горизонте Бейли. Вмешиваться в дела консула никто не имел права — таков международный обычай — и Антонину Звягину отпустили.

Маслов один-одинешенек не поверил словам Звягиной. Не поверил в существование друзей Штефана. Вот если считать другом поручика Янковского, тогда другое дело. О нем Маслов и подумал, намереваясь продолжить наблюдение за домом чиновника.

Событие это по тому времени казалось пустяшным. Слишком велики были исторические сдвиги, чтобы на их фоне узреть возню в доме бывшего чиновника канцелярии генерал-губернатора. Только что Красная Гвардия одолела «Кокандскую автономию», разгромила скопище баев, мулл, владельцев хлопковых заводов и золотых приисков. Только что на станции Ростовцево люди с красными повязками на рукавах разоружили белоказаков и отбросили полковника Зайцева к Самарканду, и там он вместе со своими подручными попал под огонь железнодорожных отрядов. Бои шли непрерывно. Непрерывно уходили на фронт эшелоны с Ташкентского вокзала. Пламя вспыхивало все в новых и новых районах Туркестана. Наймиты английских колонизаторов совершили первые налеты на ферганские кишлаки и вырезали несколько бедняцких семей за их симпатию к большевикам. Курбаши Иргаш, крещенный «Кокандской автономией» и нареченный «защитником ислама», открыл басмаческий фронт. Триста бандитов, вооруженных винтовками и маузерами, доставленными из эмирской Бухары и Афганистана, начали борьбу с советской властью. Это были поистине большие события. Совет Народных комиссаров Туркестана объявил Ферганскую долину на военном положении.

Тихо было лишь в Ташкенте. По-прежнему пошаливали, правда, бандиты, но не особенно. С ними боролась и милиция, и уголовный розыск, и Красная Гвардия. Контрреволюция вовсе присмирела. Так казалось многим. Иногда поступали сведения о сборищах офицеров, возне чиновников. Но все это мелкое, вроде масловского донесения с Гоголевской улицы.

Вот в такой момент мнимого затишья в Ташкенте появился генеральный консул Соединенных Штатов Роджер Тредуэлл. Он проехал на фаэтоне по городу, весеннему от солнца и человеческой радости — Ташкент готовился к 1 Мая, — деловым взглядом обвел улицы. Впервые ему пришлось столкнуться с новым, неведомым еще миром — революционным миром — и Тредуэлл искал приметы его. Красные флаги, люди с красными повязками на рукавах — всё необычно для глаза. Интересно. Не будь у этого, еще сравнительно молодого человека с живой искоркой во взгляде иной цели, чем та, что указана в бумаге, выданной самим президентом Вильсоном, он, пожалуй, отнесся бы с симпатией к обладателям красных повязок. Бумага представляла Тредуэлла как уполномоченного дружественной страны, правительство которой хочет наладить добрые отношения с Советами и изучить, а следовательно, понять новый общественный порядок. Ограничив себя этими официальными задачами, Роджер Тредуэлл волей или неволей стал бы присматриваться к неведомому для него миру, вошел бы в него с дружескими намерениями. Но увы, бумага существовала лишь для дипломатического объяснения причин появления консула США в Ташкенте. У Роджера Тредуэлла существовала совсем другая задача. О ней он не говорил. Не имел права говорить. Никому. Впрочем, кое-кто знал. Но не вина в этом Тредуэлла. Нужных людей в Ташкенте оповестили частные лица. Оповестили еще до приезда консула. За них он не в ответе.

В первую и во вторую поездку по городу, совершенную в течение дня, консулу показали достопримечательности Ташкента. Секретарь, сопровождавший Тредуэлла, склонялся к уху своего шефа и лаконично пояснял:

— Обратите внимание на этот дом!

Или:

— Человек, что стоит на обочине... Нет, не тот. Другой, в чесучовом кителе... Близкое к генералу лицо!

— Понятно, — кивнул консул.

Некоторые улыбались, скупо, но многозначительно. Иногда торжествующе. Они приветствовали мистера Тредуэлла. В ответ он едва кивал головой. Так, словно соглашался с секретарем. Но кивок попадал по адресу. На тротуаре радостно улыбались.

Несколько дам в старомодных шляпках, с ненужными в ясную весеннюю погоду зонтиками, осмеливались даже махать рукой консулу. Они ликовали. Можно было выразить недовольство такой откровенностью, но Тредуэлл, кроме всего, был мужчиной и внимание дам льстило его самолюбию.

На Пушкинской, около кондитерской Эйслера, секретарь довольно смело потянул консула за рукав. Показал глазами на женщину, переходившую улицу:

— Эту мисс следует запомнить...

Тредуэлл недоуменно поднял брови, глянул на советника. Тот улыбнулся со значением.

— Ах, да... Понимаю... — протянул консул. Глаза его вцепились в сиреневое, еще сохранившее следы новизны платье, мелькнувшее на мостовой.

— Антонина Звягина, — назвал секретарь женщину.

— Антонина, — на английский манер огрубляя слово, повторил консул. — Тони... Хорошо.

Уже около тротуара, перед тем, как переступить арык, обрамленный ранней светло-зеленой травой, женщина, словно желая убедиться, что лошади и фаэтон ее не настигнут, оглянулась и бросила улыбку на консула и секретаря. Тредуэлл невольно залюбовался ею, чуть приметно кивнул, давая понять, что уже знаком с ней и рад встрече. Секретарь прищурился, отвел взгляд, будто его вовсе не интересовала прохожая. Звягина перепрыгнула легко арык, и густая коса метнулась над плечом, упала тяжело на локоть. Антонина небрежно, но с расчетом на эффект, откинула волосы назад, подняла голову, зашагала неторопливо по тротуару.

Консул и его спутник, занятые Антониной Звягиной, не заметили на другой стороне улицы мужчину в гимнастерке и фуражке со звездой над козырьком. Он скручивал цигарку, сосредоточенно, с удивительным старанием, даже чувством, будто ничто в эту минуту для него не существовало — ни ясное солнце апреля, залившее город, ни зелень, ни сирень, красовавшаяся в руках у мальчишек-торговцев, — был голод, но люди тянулись к цветам. Человек скручивал цигарку и ничего этого не видел. А может, и видел. Зачем иначе ему взбрело бы в голову остановиться как раз в том месте, где проезжал генеральный консул, а Звягина перебегала дорогу. Зачем?

Он знал, наверное, зачем. Это был Маслов.

Странно, почему генеральный консул избрал для делового визита этот первый майский день, украшенный флагами и цветами. День, разбуженный песнями и медью оркестров. Почему он гнал свой фаэтон через толпы людей, сминая четкий строй колонн и вежливо извиняясь перед голодными, но празднично взволнованными ташкентцами — голод продолжал душить республику, эшелоны с хлебом из-за Оренбургской пробки не могли пробиться в Советский Туркестан.

Консул торопился. Ему надо было в момент открытия митинга в сквере распахнуть двери Совнаркома и представить себя правительству Туркестана. Он предупредил о своем появлении накануне через секретаря и надеялся, что комиссары будут счастливы встретить генерального консула Америки, пожать ему руку, хотя бы глянуть на него вблизи.

Одет он был подчеркнуто строго: во все черное, только перчатки белели на больших, массивных руках. Мрачным выглядел и секретарь, восседавший рядом с консулом, только держался не так вызывающе, не оглядывал, подобно Тредуэллу, толпу, а прятал глаза, вжимался в спинку фаэтона, словно не хотел быть замеченным или узнанным в этом далеком южном городе.