Допрашивал чернобородого сам Прудников. Думал — тоже басмач. Нет. Дом его использовал элликбаши для наблюдений. С балаханы хорошо видна дорога, ведущая в кишлак, и чайхана. Отсюда русский следил за действиями отряда и посылал от имени Рахманкула записки командиру.

Люди спали. Спали, кто где мог: на айване, у арыков, в соседних дворах. Дежурили человек двадцать. Дежурил и Карагандян. Он, глядя на измученных товарищей, предложил Прудникову выделить часть риса для обеда.

Василий и сам понимал — устали, голодны, паек — одна видимость, а впереди снова переход. Сытный плов был бы кстати. Давно никто не слышал запаха вкусного варева. Еда — праздник.

Ребята ждали, с надеждой искоса поглядывали на начальника. И Василий сказал:

— Я сам бы с охоткой отведал чего-нибудь. Только рис, товарищи, принадлежит пролетариям Ташкента... Детям принадлежит. И мы отдадим его. Таков закон революции. А мы ее солдаты...

Ребята промолчали. Кто вздохнул, кто кивнул, соглашаясь, кто отвернулся.

Плахину надо было сварить рис. Раненый. Но он отказался. Попил чаю с лепешкой. Винограду поел. Попросил посадить в седло — доеду сам.

В полдень отряд снялся и, окружив караван с «золотым» рисом, тронулся в путь.

Заговор! О нем только и было разговору осенью. Вначале беспокойство: что-то готовится. Так говорили на базарах. Из уст в уста передавались новости — одна страшней другой. Только что созданная чека никак не могла ухватить нить заговора, а что он существовал, не сомневались — уж больно нагло вели себя беляки. Да и наехало офицерья в Ташкент — уйма! Откуда только взялись. Как и прошлой осенью, кадеты и гимназисты орали на улицах песни, срывали флаги, грозились скоро расправиться с большевиками.

Кумиром всего этого белого отребья был английский майор. Около «Регины» белогвардейщина устраивала молчаливые шествия, приветствуя по-военному выглядывавших из окон офицеров миссии.

Наконец, нить попала в руки чекистов. Пришел на Аулие-Атинскую улицу, где помещалась ТуркЧК, какой-то человек и сказал: «Я знаю о заговоре».

Не в этот день и не в следующий, а только в конце недели раздался звонок в управлении милиции:

— Двадцать человек из конного отряда — в распоряжение чека!

В группу вошли Маслов и Карагандян. Плахин еще болел. Никак не мог оправиться после ранения. Лишь зимой я встретил его в отряде. Да и тогда Плахин все припадал на левую ногу, вроде Елисеева, и морщился иногда от внезапной боли. Крепко шарахнули его басмачи. Две ночи подряд шли аресты. Заговорщиков брали на квартирах. Поднимали с постелей — испуганных и растерянных. Почти никто не оказал сопротивления. Стрелял лишь капитан Шивко. На Лермонтовской взяли целую компанию. Господа, вроде, играли в преферанс, засиделись до петухов, и тут нагрянули чекисты. Дом был окружен, уйти некуда. Но попытались. Прикрывал беляков капитан. Бил из браунинга через окно. Остальные в это время побежали в кухню, оттуда во двор и здесь наткнулись на милиционеров. Так прямо в руки и попрыгали. А Шивко не дался. Пустил себе пулю под ребро. Наповал.

В три часа ночи вошли в «Регину», где размещалась английская миссия. В комнатах никого не оказалось, точнее в комнатах, где жил майор и его ближайшие помощники. В остальных — спали. Не удивились ночному визиту людей с красными звездочками на фуражках.

— Где гражданин Бейли?

— У себя... Должен быть у себя...

Молодой лейтенант в очках, которые он не забыл надеть, подымаясь с постели, ожидал, видимо, приказа и в отношении собственной персоны. Во всяком случае, старательно натягивал краги и чуть дрожащими пальцами пытался застегнуть непослушный ремешок у колена. Оружие из-под подушки не вынул — побоялся, что это расценят, как попытку к сопротивлению.

— Его нет, — напомнил Терентьев, старший группы.

— Был... Я сам видел.

Не только лейтенант видел Бейли, видел и дежуривший у входа милиционер. Майор вошел часов в десять вечера в подъезд, кивнул постовому и прошагал по коридору в самый конец. Слышал постовой, как щелкнул ключ в замке, как захлопнулась дверь.

И вот — на́ тебе, нет майора. Нет и двух его помощников. На столах, в шкафу — газеты русские, читанные и нечитанные, аккуратно сложенные. Несколько книг по Средней Азии на английском и немецком языках. Ни одного документа, ни одной бумажки. Ясно — майор ушел, ушел совсем.

Всё же ждали Бейли до утра. У входа и в комнатах. Бодрствовал и лейтенант. Ходил, вымеряя длинными ногами коридор. Перед рассветом Терентьев, вроде, заметил его:

— Идите спать.

Лейтенант удивился:

— Разве я не арестован?

— Нет. Идите.

Лейтенант постоял в нерешительности минуту-другую, потом кивнул благодарно и скрылся в своей комнате. Может быть, впервые за все время, что находился здесь, в чужой стране, он почувствовал суровую справедливость нового строя. Его, простого офицера, не тронули, хотя он был причастен к делам миссии и морально отвечал за все, сделанное представителями Британии в Туркестане. Не тронули, потому что знали — не он вдохновитель, не он враг истинный, а только рядовой исполнитель хозяйской воли.

Бейли не вернулся в «Регину». Ни утром, ни днем. Скрылся. Возможно, бежал снова в Индию. Так, во всяком случае, решили чекисты. Да и сам он подтвердил эту версию в собственной книге «Миссия в Ташкент».

А было все иначе...

В одиннадцать часов вечера к караван-сараю на углу Ниязбекской и Московской, к тому самому караван-сараю, что весной принял путников из Семиречья, подошли четверо мужчин с котомками за плечами. Один постучал в ворота трижды. Не пальцами, не кулаком, а короткой тростью. Створка чуть отошла, и в щель глянул косоглазый хозяин. Что-то спросил тихо пришельца и впустил во двор. Следом вошли трое его спутников. Но не остались в караван-сарае. Вернулись на улицу. Без котомок уже. Один перекрестился, будто благословлял себя и товарищей на трудное дело, и первым зашагал в темную даль Ниязбекской. Двое его друзей выждали немного и направились назад по Московской...

Уже за полночь, когда город спал и только что родившийся месяц стал клониться к горизонту, ворота караван-сарая распахнулись, и на улицу выкатился десяток крытых войлоком бричек. По пыльной обочине, чтобы копыта лошадей и колеса с железными ободьями не гремели, брички проехали до угла, свернули вправо, на Чимкентский тракт. Кони шли шагом. Так до самой окраины. И лишь за чертой города, когда вдоль дороги потянулись сады, передний возничий хлестнул свою сытую пару, и лошади пошли дружно рысью.

До самого рассвета, по-осеннему позднего, бежали кони. Гремели брички — теперь никто из возчиков не боялся шума. Миновали мост, дорога пошла полями, садов было уже мало, только у кромки, по арыку, высились талы и тополя.

Неожиданно средняя бричка выбилась из цепочки, свернула к обочине и стала. Хозяин спрыгнул, принялся возиться с постромками — они, вроде, сбились с валка, пали на дорогу. Возился так минут, пять, не больше. Ждал, пока откатится весь караван, потонет в рассветной мгле.

— Время, — шепотком позвал он кого-то за кошмой. Из кузова, откидывая полог, вылез человек с котомкой. Огляделся, размял ноги.

— Вот сюда, — показал хозяин на темнеющий вблизи забор, почти скрытый деревьями. — Собаки не бойтесь. На цепи.

Человек с котомкой пожал руку возчику. Пошел.

— С богом, — бросил тихо вслед хозяин и сел в бричку.

Утром был арестован генеральный консул Соединенных Штатов Тредуэлл. Событие чрезвычайное в международных отношениях, но неизбежное. Тредуэлл предстал как вдохновитель готовившегося переворота. Он снабжал подпольщиков деньгами, помогал вместе с Бейли добывать оружие, утверждал план мятежа. Белогвардейцы с помощью консула вошли в контакт с ферганскими и аблыкскими басмачами, с тайной организацией «Улема» и «Шурои-и-исламия». Он же координировал действия отдельных групп «ТВО» и увязывал эти действия с наступлением войск интервентов.