В служебном крик. Глухой, обрывающийся. Вбегаю. Комочков кулаками садит по спине поручика. Тот, захлебываясь, вопит:
— Братцы! На выручку, братцы!
Увидел станцию и решил дать сигнал своим сообщникам. Башинский обхватил голову Янковского своими костистыми руками и зажал рот.
— Врешь, ваше благородие, этим братцам самим выручка нужна...
Я остался в дверях. Над грохотом колес звучит густой бас Оранова:
— Должен предупредить вас, господа. Всякая попытка к провокации — бессмысленна... В конечном счете, время военное. Сами понимаете... — И он вынул из кармана шинели наган. — В общем, не советую...
Повернулся ко мне:
— Поручика расстрелять... Немедленно!
Я замешкался. Приказ был ясен до предела, но выполнить его сейчас не мог я. Состав проходил станцию. Самое опасное место пути.
— В тамбуре, — пояснил с недовольством Оранов.
Не ко времени я замешкался. Ни отменить, ни пересмотреть приказ в чрезвычайной обстановке нельзя было. Летели секунды. Они решали все.
— Комочков и Башинский! — позвал я.
Они поняли. Подхватили поручика и толкнули его в тамбур. Я пропустил их троих. Вынул из кобуры наган. Захлопнул дверь.
Поезд мчался по-прежнему со свистом и грохотом. На площадке все тряслось. Звякала плита перехода — ее ударял оборвавшийся болт.
Янковского поставили лицом к двери.
Я никогда никого не расстреливал. Стрелял просто. Стрелял много. Часто руки были задымлены пороховой гарью. Но не расстреливал. Это совсем другое. Сердце отчего-то захолодело, и под ложечкой стало сосать. До тошноты...
Если бы стрелял Комочков или Башинский! Однако они стояли и глядели. Ждали меня.
— Вот, господин хороший, — извинительно проговорил Башинский. — Не кричал бы, сидел бы тихо...
Совсем не нужные слова. До нелепости наивные. Будто дело шло о легком наказании. А тут смерть.
Беляки бежали с перрона. Торопливо садились в сани, взбирались на лошадей. Гнали кнутами, хворостинами. Тут я вспомнил о пулемете. Вспомнил о Потапове. И махнул рукой.
Заполыхал ствол. Застучал грозно, раскатисто пулемет. Очередь. Вторая.
Батюшки! Врассыпную кинулись беляки. Погнали лошадей в степь. Армия капитана Мацкевича удирала.
— Еще, Потапов!
Не жаль было патронов. Хоть и впустую били — в воздух. Но результат тот же — разили врага. Бежал он в панике.
— Жарь, браток!
Станция позади. Мелькнула и исчезла водокачка. Пролетели навесы для хлопка. Отстучала выходная стрелка. Вынеслись на простор.
Теперь в — Ташкент! В Ташкент, где идут бои, грохочут орудия. Где революционные рабочие громят контру!
Мороз забылся. К черту все! Жарко даже стало. Скорее! Скорее!!!
Одна досада на сердце...
Стоит лицом к двери поручик и ждет своей участи.
Снежный поход
Горы. Горы... Под облака уходят вершины. И все в саване. Голубом, синем, фиолетовом. Когда солнце пробивается сквозь тучи и оно падает на снег — глаза слепятся от нестерпимой белизны. Мириады осколков горят на склонах.
Мороз не спадает. Какое-то наваждение. Хоть бы немного тепла. Подобрела бы природа, наконец. Сколько можно жечь нас стужей.
Осипов уходит. Замученный погоней, истерзанный, измотанный, он ползет по горным тропам, вязнет в снегу. Именно ползет, потому что над обрывами, когда стежка сливается с краем и вот-вот сгинет под ногой, а снег по колено, идти во весь рост нельзя. Приходится карабкаться, разгребать рыхлый, готовый осыпаться наст. Кони держатся на пределе. Каждый шаг дается с неимоверным трудом.
Но все-таки уходить легче, чем настигать. Осипов избирает тропу, петляет по ней, кружит, а мы мучаемся, гадаем, ищем, натыкаемся на снежные завалы, на непроходимые ущелья. Однако след не скроешь — он ведет нас. Лишь иногда осыпь — тронутый вверху снег — ляжет на тропу, ветерок сравнит вмятины, почистит, будто никто и не ступал здесь. Вначале мы обманывались, теряли ориентир. Но скоро научились понимать, где наст, а где свежий покров.
Шли следом за бандой Осипова, уже поредевшей, таявшей буквально на глазах. В кишлаках и отдельных юртах он оставлял своих сообщников, оставлял больных, обмороженных, умирающих. Некоторые сами бросали главаря, отбивались от цепочки, сворачивали с тропы. Не всегда для них это оканчивалось удачно. Слабели в пути, падали, замерзали. Трупы. Трупы окоченевшие, скорченные устилали горную дорогу. Вот она, расплата за измену, за вероломство, за черную ложь, которой опутали народ эти контрреволюционные выродки...
Еще неделю назад они справляли кровавое крещение. Бесновались во втором полку, терроризировали город. Убивали каждого, кто хоть отдаленно был причастен к советской власти. Даже мозоли на руках, задымленное лицо являлись уликой против человека — значит, рабочий, значит, против буржуев — к стенке его. Свирепствовали, покуда не объединились пролетарии, не пошли во главе с большевиками против контры.
Наступление началось от рабочей крепости — железнодорожных мастерских. 20-го января три отряда с боями двинулись ко второму полку и в обход его: по улице Старогоспитальной и Саперной для соединения с военной крепостью, где стойко держался гарнизон во главе с Беловым; по улице Константиновской, Духовской и Куйлюкской и, наконец, по улице Кауфманской и Пушкинской. Третье направление было самым трудным, так как здесь скопились крупные силы осиповцев. Командовали красногвардейцами третьего участка большевики Рубцов и Зинкин.
Отряды сбивали белогвардейские посты, подавляли сопротивление контры. Жаркий день выдался 20 января. С рассвета до сумерек била артиллерия с рабочей и военной крепости по второму полку. Уже поздно вечером второй отряд во главе с большевиком Даниловым подошел к логову Осипова. Рубцов очистил Кауфманскую до самого сквера и разогнал беляков на Пушкинской. Силы революции сжимали кольцо вокруг мятежников. Ночь. Третья ночь для прапорщика Осипова. Последняя, трагическая, Уже в три часа «диктатор» влез в машину и с небольшим отрядом покинул второй полк. Покинул, на что-то еще надеясь. Во всяком случае, думал сохранить свою «армию» и продемонстрировать видимость отступления.
Минуло несколько дней, и вот прапорщик почти один в горах. Как затравленный бирюк, бежит дикими тропами, спасая собственную шкуру. Рядом с ним все меньше и меньше сообщников — он оставляет их, обещая вернуться, просто оставляет, ничего не обещая и, наконец, гонит. Отсчитывает деньги — николаевские — и бросает замерзающим «друзьям». Иногда даже не считает: запечатанные пачки по три-пять тысяч сует в руки и — прощай! Николаевские кредитки сообщникам, себе — золото. Три миллиона рублей захватил Осипов, убегая из Ташкента. Ограбил банк. Пятьдесят тысяч золотом! Это его куш. Расстояние между нашим отрядом и осиповцами уменьшается. Нет у прапорщика прежней прыти. Выдохся. Да и дорога тяжелая. А мы идем и идем следом, выматываем его.
Карабулак. Высотное горное селение. Дальше дороги нет. Это мы знаем. Со слов местных жителей. Лошадьми не пройдешь к перевалу. Тем более зимой, того, и гляди — снежный обвал.
Остановился отряд на выходе из небольшого кишлака в километре от Карабулака. Смотрим на склон. Там, выше, Осипов. В сложенных из камня саклях, в юртах. Какими тропами ни шли красноармейцы, как ни петляли, а соединились вместе у этого снежного склона. Сюда подошли и бойцы Первого революционного отряда, и курсанты военного училища, и красноармейцы национальной части, и группа из старогородской конной милиции, и караульная команда. Командир наш — теперь уже один на всех — Зелетдинов сказал:
— Осипову назад дороги нет — мы стоим. Впереди тоже стена — горы. Возьмем его здесь, в снегу, как волка.
Холод в Бостандыкских горах стоял дикий. Цепенело все от стужи. Поземка мела, крутила снег, дымила морозной порошей. А в небе — солнце. Яркое, до слепоты. И ледяное. Заливает зеркальным светом горы.
Послали разведку в Карабулак, узнать, остановился ли там в действительности Осипов и готовится ли к бою. Ночью семь человек пошли в кишлак краем низины. Осторожно пошли. Ни единого звука никто из нас не услышал. И выстрелов тоже.
