Мы с шумом ввалились во двор и тут же рассыпались в разные стороны.
Я ухватил руку хозяина. В темноте не разобрал, каков он. Догадался только, что не молод и сух — под рукавом ощутил тонкую, будто голую кость. Спросил строго:
— Кто тут был?
Не сразу ответил старик. Помешкал. И пока он раздумывал, я впился глазами в него, выбирая из мрака едва уловимые черты. Крупный нос, глубоко сидящие глаза, бородка, но не седая — она не высвечивала белизной, а темнела.
— Кроме вас никого.
— Дуришь!
Старик недовольно прошамкал:
— Умейте уважать людей старше себя.
Я не обратил внимания на его обиду. Не до того было, да и признаться, нас тогда такие вот старички, только что снявшие мундир с погонами или чиновничьими нашивками, постоянно кололи за грубость. А мы гордились ею, если на то пошло. Старались показать, что презираем, ненавидим бывших хозяев, плюем на них.
— Кто был, спрашиваю? — рыкнул я прямо в лицо ему.
— Никого...
— Врешь. Из калитки вышел, из этой... Стрелял в нас...
— Не знаю ничего... Мы спали.
— Под окном пальба, а они спят?! А ну, ребята, обыскать!
Команды не ожидали. В комнате уже замигал свет — кто-то неуверенно зажигал лампу, и ее огонь плясал, не прикрытый стеклом. Подталкивая впереди себя хозяина, я тоже вошел в дом, сначала в переднюю, потом в столовую. Сорокалинейная лампа бросала желтоватый свет на стены — на бесчисленные картины, фарфоровые блюда, взблескивающие на темных с золотистыми линиями обоях.
— А лампа-то была горячей, когда вошли, — с издевкой заметил Маслов. — Только что погасили...
— Со светом спали, выходит? — спросил я хозяина.
Старик вроде растерялся на мгновение или так мне показалось — темные, чуть с сединой брови под горящими в глубине глазами вздрогнули, вскинулись вверх, но тут же снова насупились:
— Когда болит печень, не до сна...
— Ты же говорил, спать мешаем?
Он кинул на меня взгляд, полный злобы и ненависти...
— Да, именно мешаете...
Теперь я разглядел его хорошо: чуть выше среднего роста, сух, но строен, подтянут. Незаметно было, что в эту минуту мучила человека боль. Ни в осанке, ни в глазах не отражалось недомогание. И в то же время покой не лежал на лице. Конечно, старик не спал. Да и никто не спал в доме. В столовой стоял свежий запах скуренного табака. К нему примешивалось ощущение недавнего человеческого дыхания.
— Кто же был здесь? — снова спросил я строже прежнего.
Старик пожал плечами, показывая этим свое удивление и раздражение.
Неожиданно дверь, ведущая в соседнюю комнату, распахнулась — почти торжественно — на пороге застыла молодая женщина в халате:
— Папа! Папочка... Нас обокрали!
При свете лампы, а она пылала во всю свою сорокалинейную мощь, хорошо было видно лицо женщины, красивое, с тонкими чертами. Рот искривлен горечью и испугом. Рука нервно затягивает бортики халата на груди.
— Папочка... Все золотые вещи!
Старик не успел ничего ответить и вообще как-то прореагировать на сообщение дочери. Только растерянно глянул на нее, прикусил кончик усов.
— Ты слышишь? Все! — И женщина показала рукой в темноту, скрытую от света лампы вторую комнату.
Дело оборачивалось совсем не так, как мы ожидали. Грабеж, оказывается. И человек у забора, ранивший Плахина, был никем иным, как обыкновенным ворюгой. А ведь подозревали заговор беляков.
— А, черт! — ругнулся я и, чинясь общему желанию удостовериться в правоте слов хозяйской дочери, шагнул вслед за Масловым в смежную комнату. Кто-то взял со стола лампу и понес следом, освещая дорогу и рисуя на стенах причудливые тени наши — огромные, касающиеся потолка. Затопали сапоги, наполняя грохотом дом.
Протопали до кабинета хозяина. Дверь была распахнута.
— Вот...
Женщина кивнула в сторону книжного шкафа с раскинутыми настежь створками. На верхней полке стояла открытая бархатная коробка.
— Вот.
Маслов первым сунул нос в коробку и удостоверился, что она пуста. Не совсем пуста — нащупал и вытянул нитку с побитыми зернышками бус. И только...
— Чудеса, — усмехнулся Маслов. — Выходит, тот самый тип отсюда тикал...
Событие все же не укладывалось в моем сознании, я никак не мог отбросить уже сложившееся подозрение относительно самого хозяина и заменить его версией о грабеже. Что-то не похоже было на воровской налет. Мы привыкли к тому, что ночью на задержавшихся в пути граждан нападали бандиты и раздевали догола, чаще взламывали двери и проникали в дома, убивали жителей, выносили все. Вооруженные шайки терроризировали население. Один конный отряд, созданный революционной властью сразу после Октября, не мог охватить весь город и навести в нем порядок. Днем бесчинствовали спекулянты, ночью бандиты. Трудное для Советов время разрухи и голода контрреволюционные и паразитические элементы использовали для своих темных целей. Сомнение заставило меня спросить хозяйку:
— А вы не слышали шума в доме?
Она сделала удивленные глаза, будто я произнес несусветную чепуху. Но все же пояснила:
— Я сплю в спальне... Понимаете, в спальне... — Тон ее был таким презрительным, что меня невольно покоробило. Дескать, ты мужлан, не представляешь себе, как живут порядочные люди, имеющие спальни. — А здесь кабинет отца, — продолжала молодая хозяйка, поправляя спавшие на щеку золотистые, удивительно красивые волосы. — Я считала, что папа здесь сидит. Папа нездоров... Ему часто неможется по ночам... А он, оказывается, был в столовой...
Я кивнул понимающе, но думал свое. К подозрению примешивалась и злость на эту красивую, холеную девицу. На ее отца, на весь дом, дышащий сытостью и достатком. Это в те-то дни, когда все мы жили на полфунта хлеба, отбивались от вшей, которые наседали на нас пуще контры.
— Ничего, выходит, не было тут, — рассудил я, — а на что глянули в кабинет?.. Среди ночи...
— Меня встревожил шум голосов... Не поняла сразу, где говорят... Побежала к папе... И вот... Окно распахнуто, шкаф тоже, вещей нет... А потом уже услышала разговор в столовой...
— М-да... — Мне все еще не верилось, но объяснение хозяйки было логичным. Приходилось с ней соглашаться.
Ребята стояли, переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо поглядывали на меня — дескать, все ясно, к чему болтовня, ехать надо. Я и сам понимал — ничего не добьешься тут, девка хитрая, от любого вопроса открутится, но внутри душила меня злоба, мешала согласиться с таким простым решением вопроса.
— Вещи-то какие были? — спросил хозяйскую дочь. — Приметное что? Серьги особенные или браслеты...
Глаза ее расширились под ровными строгими бровями — не дошел сразу смысл сказанного мною. Тогда я пояснил:
— Вдруг встретим у кого... Или на базаре окажутся.
Она закивала, догадываясь. Оживилась вся. Прежняя надменность сменилась доверчивой мягкостью и любезностью. Стала не торопясь, с примолком, будто вспоминала подробности, рассказывать:
— Серьги... Маленькие с бриллиантовой искрой. Еще с аквамарином другие... Медальон на цепочке... Такой оригинальный. Книжечкой... На крышке незабудка с камешком... Браслеты. Один... — Хозяйка вспыхнула отчего-то, зарделась лицом, словно припомнила событие, связанное с приобретением браслета. — Впрочем, объяснить это трудно. Понимаете, из нитей золотых... Тонкая работа. Ювелир Гранович делал... Не здесь. В Петербурге...
Я кивал, соглашаясь, хотя представить себе все, что она описывала, было почти невозможно. Меня смущал тон хозяйки: она не сожалела об утерянном, не сокрушалась, а хвасталась, восхищалась, вроде подчеркивала, вот какая богатая я, вот какие у меня красивые и дорогие вещи. Отец, должно быть, понял это. Кашлянул. Басовито пояснил:
— Самое приметное — мой платиновый перстень. На мизинец. — Он выпятил розоватый палец с хорошо остриженным и полированным ногтем. — Мефистофель... Голова с рубиновыми глазами...
— Черт, значит, — уточнил Маслов.
— Да, да. Именно, черт.
— Это уникальная работа, — вставила хвастливо дочь. — Каждый волосок на бородке виден.
