— Что за ерунда, — нервничал Маслов. — Где же Полосатый?

Ему не терпелось взять поручика, а тот, как назло, не появлялся в условленном месте.

Минут пять прошло. Белесая шапка Стригуна маячила под окнами в одиночестве. Потом он вдруг оставил свой пост и побежал к паперти.

— Фью! — досадливо присвистнул Карагандян. — Кажется, и Стригун сгинул.

Маслов стиснул в руке револьвер и прыгнул через арык:

— Ну, этого я не упущу!

Обычно Стригун находил человека с поднятым воротником за углом церкви. Тот, почти прислонясь к стене, ждал появления связного. Сегодня порядок нарушился. Под окнами никого не оказалось. Стригун не столько удивился, сколько напугался — видно, Штефан изменил условия встречи. Теперь иной порядок, неизвестный Стригуну. Больше того, вместо прежнего связного должен придти другой, и тот и другой опознает его, изобличит. А это равносильно смертному приговору.

Первое, что пришло на ум Стригуну, — скрыться. Бежать, пока не поздно. Он знал, где-то рядом затаились милиционеры — два здоровых парня. Можно податься к ним. Под их защиту. Это, пожалуй, вернее, надежнее. На воле Штефан найдет, под землей найдет.

Стригун уже сделал шаг в сторону Ассакинской, когда на паперти увидел человека с поднятым воротником. Он делал едва заметные знаки рукой — звал, кажется.

Зачем? Почему не идет сам? В тень. Здесь удобно и надежно. Или заманивает. Какую-то долю секунды Стригун раздумывал. Взвешивал — что выгоднее? В сущности, он для того и пришел к Сергиевской церкви, чтобы встретиться с Полосатым. Порядок изменился, но, возможно, не по вине человека с поднятым воротником — обстоятельства диктуют. Надо идти на паперть. Будь что будет.

Почти бегом, чтобы не упустить Полосатого, он кинулся к паперти. Успел ухватить взглядом спину, когда она мелькнула среди старушечьих платков и скрылась в проеме двери. Полосатый вошел в церковь.

Снова Стригуна обнял страх — западня. Из церкви не уйти в случае чего, не вырваться. Он сам так поступал, когда надо было заманить жертву: пропускал в помещение, а сам оставался за дверью. Вбивал пробку, как любили говорить его дружки. Правда, здесь народ, священник. Только это не защита. Подрежут, ахнуть не успеешь. Жить захотелось Стригуну, жить, как никогда прежде. Но он уже шел, расталкивая бесцеремонно старух, шел внутрь. Здесь тоже толпились люди: кто покупал свечку на старый николаевский гривенник, кто крестился на богородицу, расписно изображенную в простенке. Давним повеяло от всего этого на Стригуна. За стенами шла новая, суровая, непонятная ему жизнь, с красными флагами, революционными песнями и митингами, а здесь она, вроде, застыла. Остановилась.

Полосатый разговаривал с псаломщиком, что-то спрашивал, потом прошел к алтарю, оглянулся, поискал глазами Стригуна.

Задохнувшийся от волнения, испуганный, тот подскочил неловко и приметно, прилип рядом. Тревожно глянул в глаза Полосатому — что скажет?

— За мной следят, — бросил поручик шепотком. — Придешь завтра, в это же время... Скажешь Штефану — есть адрес с золотом и оружием...

Стригун весь напрягся, вбирая слова чужие. Не дышал, кажется, только слушал.

— Нужны гранаты и пистолеты... Деньги завтра... Часть. Остальные позже... Еще скажешь...

Будто прогуливаясь, Полосатый вернулся к псаломщику, заговорил с ним опять. Стригун ждал. Ждал, что поручик вернется и закончит начатую фразу, но от псаломщика Полосатый вдруг метнулся в толпу. Растаял в ней в одно мгновение. Стригун не успел даже заметить место, где скрылся поднятый воротник.

Скорее на улицу. Скорее дать сигнал ребятам. Стригун затопал по паперти, свернул за угол, под окна. И здесь — прямо лицом в лицо столкнулся с Масловым. Столкнулся и замер — почувствовал под ребром дуло нагана.

— Ты что! Бежать, шкура... — процедил тот зло и еще глубже вдавил наган в живот Стригуна.

— Да я...

— Тссс... — пригрозил стоявший рядом Карагандян. — Выкладывай, где Полосатый?

— Утек.

— Как утек?

— Из церкви.

— Эх... — Маслов ругнулся, оттолкнул Стригуна, бросился было к паперти, к людям, но Карагандян вовремя ухватился за его рукав:

— Назад!

И уже спокойнее пояснил другу:

— Иголку в сене искать...

— Вот-вот, — закивал Стригун. — Он придет... Завтра придет.

Маслов облегченно вздохнул, сунул наган в карман пальто.

— Это другое дело...

...В управление возвращались тихими боковыми улочками. Молчали. Только один раз нарушил тишину Маслов. Спросил:

— А шрам? Шрам не заметил на щеке?

Стригун сделал несколько шагов, словно ему требовалось время на раздумье:

— Как же! Шрам — самое первое дело... Есть шрам... От сих до сих.

Встал Маслов. Встал посреди дороги. Засмеялся, довольный, как ребенок:

— Я же говорил... Ведь говорил вам, черти. Он — поручик Янковский!

Поручика ребята не взяли. Даже не увидели его. Служба, как и в субботу, шла в Сергиевской церкви полным ходом. Звонили колокола. Толпился народ на паперти. Было по-весеннему тепло, неестественно тепло для декабря. Днем солнце и ветерок слизнули льдинки на арыках, размягчили землю. До самого вечера дышалось мартом и только с сумерками пал легкий холодок, но не знобящий, как бывает в раннюю весну, а ласковый, мягкий.

Ребята шли вчерашней дорогой вслед за Стригуном. Только не близко, а за квартала два, чтоб не спугнуть поручика. Шли и переговаривались. Подшучивали даже. Верили в удачу.

Ведь как бывает — все хорошо, сердце пьет радость. Пьет прежде, чем она должна явиться, эта радость. Чует ее, что ли...

За Жуковской услышали вскрик. Не громкий. Ни к чему он был сейчас. Не хотели даже верить — может, ослышались. Но все-таки прибавили шагу.

Карагандян шел первым. Первым и наткнулся на человека. Он лежал поперек тротуара. Мертвый. Руки еще таили тепло, но уже последнее, уходящее. Локоть уперся в мокрый кирпич, мокрый от крови — человек хотел, видно, подняться и не смог. Так и застыл.

Это был Стригун. Нож попал ему под лопатку, прямо в сердце. Успел лишь вскрикнуть. Этот вскрик и услышали ребята.

Поручик Янковский к церкви не подошел. Ни в этот день, ни в следующий. Знал, видимо, что Стригуна нет. И знал задолго до того, как произошло убийство на Пушкинской улице.

Я вспомнил, как попал в конный отряд милиции. Позвал меня Елисеев. Позвал не на выгодную работу:

— Обмундирования пока нет. Наган получишь... И всё...

Оказалось, что лошадей тоже нет. Конный отряд без коней. Весело! Но я даже не пошутил по этому поводу. Только улыбнулся, дескать, ясно, не в одной милиции так.

Мне, как и большинству моих сверстников, хотелось на фронт. После Октября мы жили той грандиозной борьбой, которая охватила всю Россию. Революция! Это слово звучало для нас ощутимо. Мы воспринимали его по-особому. Мы творили его.

— Это тоже фронт, — сказал Елисеев. — И еще какой!

Я ходил тогда с винтовкой, полученной в мастерских накануне штурма крепости. Патронов уже не было, один-одинешенек таился в кармане шинели — на всякий случай. И все-таки расставаться с оружием не хотелось. Фронт до Ташкента был далеко, на Уральщине, там шумел Дутов со своими казаками. Надежды на скорую отправку на передовую почти никакой. Но я все же колебался. Бороться, громить контру — вот о чем мечталось. А тут милиция, охрана порядка, тишина. Именно тишина. Тишины не хотело сердце, протестовало.

Елисееву я верил. Уважал его, завидовал рассудительности и выдержке этого человека. В моем представлении он был настоящим рабочим-большевиком. Сошлись мы с ним в дни восстания, когда в городе шла борьба и почти на каждой улице стреляли. В одной рабочей дружине оказались. Вначале под командой солдата первого сибирского полка Крышнова. Убили Крышнова, избрали меня старшим. Старшим по военной части. Возрастом-то многие меня перешибли. И Елисеев тоже. Но я недавно вернулся с фронта и был, вроде, опытнее других. Через несколько дней бои кончились. Временное правительство свергнута, власть полностью перешла в руки рабочих.