Мордастый кивает:

— Это точно...

Минутная пауза. И в тишине раздается тихий свист. Длинноногий, вытянув трубочкой губы, выводит что-то замысловатое. Условное, видно. Никто не отзывается. Тогда он цедит:

— Перец, отдай товарищам игрушку...

Четвертый в ряду теребит связанной рукой, пытаясь освободить ее. Плахин подходит к нему, лезет в карманы, потом за пазуху и извлекает оттуда портсигар — массивный, тяжелый. Прикидывает на ладони:

— Полфунта есть.

Передает мне. Да, тяжел и красив. Осматриваю. Монограмма в правом углу крышки. Какие-то две буквы из платины.

— Подождите здесь.

Иду в конец коридора. Стучу в крайнюю дверь. Открываю. Показываю портсигар.

— Чей?

Иностранцы сидят — кто на стуле, кто на подоконнике, кто на кровати. Все разные — и по виду и по одежде. Два старика. Один высокий, с бородкой и в пенсне, другой с длинными седыми волосами, низенький, улыбчивый. Они не трогаются с места — не их портсигар. Ко мне подходит крупный мужчина с узким угловатым лицом, в полувоенном кителе, бриджах и крагах. Глаза из-под нависших бровей глядят хмуро.

— Thank you![13]

Берет портсигар. Открывает. Проверяет, на месте ли сигареты. Вынимает все разом и протягивает мне. В благодарность, что ли. Я отстраняюсь:

— Незачем! Это наш долг революционный. И вообще, взяток не берем... Советская власть, понятно?

Он не смущается. Пожимает плечами, что-то говорит своим друзьям по-английски. Те соглашаются, кивают головами. С удивлением смотрят на меня: чудак, наверное, по их мнению. Да что они понимают — буржуи!

Перед тем, как закрыть дверь, предупреждаю:

— Можете спать спокойно, господа. — Проклятое слово, как оно унижает, даже выговаривать противно. — Извините за беспокойство... — Это я за бандитов извиняюсь, те нашумели, нахватали добра, а я от имени советской власти прошу прощения. Ну погодите же, дьяволы, в отделении мы вас пропесочим. За все рассчитаемся. И за унижение наше...

Допрос Елисеев начал еще ночью. Его вызвали из дому по приказу начальника охраны города Гудовича. Пришел Елисеев бледный, недоспавший. Говорили, перед нашим выездом только ушел отдыхать, и вот снова в своей комнатушке, у печки.

Мы ждали. Дежурство еще не кончилось и в объезд поздно — светать вот-вот начнет. Перед утром меня позвал Елисеев.

У него был начальник третьего отделения милиции Прудников и сам Гудович.

— Ну, вот что — надо взять Штефана!

Коротко и ясно. Могли даже не говорить — такую задачу я себе сам ставил. Да вот как выполнить ее.

— Судя по всему, сегодня ночью его не было в гостинице, — объяснил Гудович.

Я обрадовался: значит, не мы упустили. Стыдно, если по нашей вине ушел главарь.

— Но план был его и, возможно, повел банду Штефан, — продолжал Гудович, прохаживаясь по комнатушке: три шага к окну, три назад, ко мне. — Из-за портсигара шум в газетах поднимут на всю Европу. Вот, мол, какие порядки принесла революция — грабят иностранцев.

— Не в портсигаре дело, — устало рассудил Елисеев. — Сам факт...

— Об том и речь, — отрезал Гудович. — Взять в общем! И точка.

Прудников молчал. Теребил ус и молчал. Я тоже не открывал рта. Что говорить? Все ясно: надо взять Штефана. Подскажут, наверное, как это сделать.

Гудович перестал вышагивать, сел на табурет, где обычно усаживали бандитов для допроса, переложил маузер с бедра на колени и посмотрел мне в глаза. Строго. Пристально.

— Взять завтра ночью.

— Уже сегодня, — поправил Прудников и глянул в окно, где пробивался поздний зимний рассвет.

— Верно, сегодня, — согласился Гудович. — Уже утро. — И вдруг, зевнул аппетитно, с хрустом, провел ладонями по лицу, потер его и засмеялся. — Вот ведь и не заметил, как ночь минула...

Елисеев принялся за печку. Открыл дверцу, выгреб золу, загремел в «буржуйке» какой-то железякой.

— Попробуйте взять на кладбище... — Он говорил спокойно, и это спокойствие приходило к нему почему-то у «буржуйки». Видимо, механическая работа помогала лучше сосредоточиться. Да и слушатели были за спиной, не отвлекали. Объяснял всем сразу, не мне одному, но я слушал, кажется, один, так мне думалось. И понятно. Нам предстояло найти Штефана. Елисеев толковал: — У них на двенадцать ночи назначен сбор. Если взять... — Он не докончил. Дал нам самим оценить значение операции. Взять — значит ликвидировать крупнейшую и опаснейшую банду. Главное — самого атамана. Соблазнительно. Но не треп ли насчет кладбища и двенадцати часов. Может, очередная провокация. Елисеев будто угадал мои мысли: — Это выдали мне на следствии...

— Кто? — вырвался я с вопросом. — Длинноногий?

— Нет. Перец. Побоялся, что пустят в расход за иностранцев.

Полагая, что я удовлетворен ответом, он продолжал неторопливо:

— Приметы Штефана: выше среднего роста. Строен, физически развит. Лицо узкое, черты правильные. Глаза темные, внимательные. Ходит в австрийской шинели... Солдатской, хотя сам офицер...

Пока Елисеев все это говорил, я испытывал чувство удивления и растерянности. Припомнился тот пленный, который встретился нам за Домом Свободы. Правда, по описанию Елисеева не все было схожим. Во всяком случае главная, на мой взгляд, деталь отсутствовала, и я поторопился уточнить:

— На мизинце перстенек с чертом?

И тут Елисеев меня ошарашил:

— Обручальное кольцо.

Потребовалось усилие, чтобы я не выругался с досады. Все же сорвалось слово:

— Дьявол!

Меня не поняли. Прудников истолковал восклицание по-своему:

— Да, наконец, напали на след. Кое-что прояснело...

— Я не об этом...

Елисеев через плечо глянул на меня. Теперь догадался:

— Или встречал?

— Да.

Стыдно было признаться, но все равно надо. И я рассказал о том, как мы задержали военнопленного и потом отпустили.

— Дураки! — вспыхнул Гудович. — Из рук выпустили. — Он с отчаянием хлопнул ладонью по колену. — Ну? Ну, что мне с вами делать? Что?

Прудников растерянно смотрел на меня и морщился, дескать, эх вы, растяпы.

Один Елисеев ничем не выразил своего отношения к рассказу и по-прежнему шуровал железкой в «буржуйке». Потом, когда страсти улеглись, с усмешкой вроде произнес:

— Я бы тоже отпустил.

Гудович насторожился:

— Как понять?

— А так... И ты бы отпустил. И он. — Елисеев показал на Прудникова. — Улик никаких. Подозрений тоже. Нельзя же всех, кто в австрийской шинели, хватать. Чушь! Да и кольцо он стал носить недавно. Неделю как. Прежде гулял с перстеньком.

— Вот, вот, — подхватил я. — Мы чёрта искали.

— Тьфу! — не успокаивался Гудович. — Упустить! Надо же...

Но я был вроде оправдан и не обращал внимания на реплики начальника охраны города. Слушал Елисеева. Тот говорил о деле и давал советы, как лучше подойти к кладбищу и взять атамана.

Когда инструктаж закончился, Гудович снова поругал меня и строго-настрого предупредил:

— Если не возьмете... В общем, под личную ответственность...

Под личную ответственность! Страшно звучит. И до этого разговора я понимал, что мы должны поймать Штефана и поймаем в конце концов, но сейчас задача встала остро — сегодня ночью. Взять в двенадцать часов. И все. Отвечаю лично.

Днем все детали операции были продуманы до тонкостей. Тайна сохранялась полностью. Отряд не знал о новом маршруте объезда. По графику мы должны были двинуться к вокзалу. Для бойцов так и осталось это направление. Лишь Маслов и Карагандян получили указание еще засветло отправиться пешими к кладбищу и с наступлением темноты засесть в удобном для наблюдения месте. Они двое знали и задачу и план операции. Знал еще Плахин, он просился вместе с ребятами в разведку, но я не разрешил: недавно только оправился от ранения, надо беречь парня.

Волновался я. До самого вечера не находил себе места. Рисовал мысленно события предстоящей ночи, гадал, взвешивал, опасался, отвергал. Выехали в девять вечера, позже обычного. Это вызвало у ребят недоумение, но я объяснил задержку тем, что начальник охраны города позвал нас с Прудниковым к себе и предупредил о возможной провокации беляков в районе тюрьмы. Действительно, в конце Московской улицы, у самого Чимкентского тракта днем собирались группами люди, подходили к воротам тюрьмы, пытались через стены переговариваться с заключенными там белогвардейцами — членами бывшего Туркестанского комитета Временного правительства. Готовился или налет, или побег.