Отец опять кашлянул. Добавил солидно:

— Его сразу заметите, второго такого здесь нет.

— Подарок от... — Дочь хотела снова похвастаться, но прикусилась. Не следовало, видимо, называть фамилию. Глянула на отца, и тот буркнул неопределенно:

— М-да... Знаменательное преподношение... Голова Мефистофеля. Легко запомнить, если увидите...

— Увидим, — твердо ответил Маслов.

Больше говорить было не о чем. Карагандян держал лампу, огромную, сорокалинейную, руки занемели и свет покачивался, ползали по стенам тени, стали беспокойными. Маслов для порядка осмотрел подоконник — дошлый был парень, все ему надо — поднял глаза на приоткрытую раму, словно хотел что-то уразуметь. Покачал головой, должно быть, для видимости и солидности. А что мог понять? Ничего. Мы тогда тонкостей криминалистики не знали, не нюхали теории, все на глаз оценивали. На глаз оценили и эту историю с золотыми вещами. Нет их в коробке, значит, украли. Тем более, что и хозяева жалуются.

— Пошли! — скомандовал я, раздосадованный неудачей.

Опять загрохотали сапогами по полу, взбудоражили дом. Выбрались во двор. Там вспомнил я о Плахине. Он сидел с двумя ребятами на крыльце, прислонив раненое плечо к стене, и курил. Больно стало за товарища, горечь обожгла сердце — не нашли бандюгу, не отомстили. Спросил:

— Больно?

Плахин промолчал. Вопрос, должно быть, обидел его. Разве у бойца спрашивают о боли. Унижает это человека. И я поправился:

— Дотянешь до отделения?

— Дотерплю.

Калитка была открыта. Настежь. Как вошли, так и осталась створка отпахнутой, и в проеме светлела предрассветная улица. Перестукивали копытами кони, собранные в кучу у арыка — их оберегали коноводы отряда — трое ребят. Мы вырвались на улицу все разом. Я выходил последним. За мной хозяин затворил калитку и вроде что-то сказал: не то «до свидания», не то «спасибо». В общем, благодарен был. За что? Думаю, за то, что не загребли вместе с собой в отделение. А стоило. Хотелось, во всяком случае. Маслов, когда отъехали квартал и свернули за угол, на Пушкинскую, так и сказал мне:

— Надо было взять его?

— Почему?

— Контра.

— Ну, это бездоказательно, — нетвердо, с сомнением, ответил я. Мне тоже казалось, что хозяин беляк, офицерская душа, но одни лишь предположения не могли быть основанием для ареста. Мало ли в городе царских офицеров и чиновников, выходит, их всех посажать надо. Нет. Меня в управлении засмеют, если заикнусь об этом, а уж за арест просто под трибунал подведут — самоуправство, превышение власти! И я пояснил Маслову:

— Контрой штаб Красной Гвардии занимается. Наше дело — порядок в городе.

Маслов кивнул, соглашаясь, но все же проворчал:

— Контра все же...

Я думал, что этот перстенек с чертом забудется, как забывается всякая мелочь. Мелькнет — и мимо, за делами, за тревогами и заботами большее забывалось. Ночь и день на ногах. Вернее, в седле. Почему и день? Потому, что бандиты обнаглели до ужаса, устраивали налеты в любое время. Только прикорнешь после дежурства, а тебя уже будят, зовут, в окно барабанят: «Давай! Давай, торопись!». Не объясняют — куда, зачем. Сам догадываешься: тревога! Бежишь сломя голову в управление. Благо, оно рядом, на Шахрисябзской улице. Там уже ждут тебя ребята — сколько собралось. На коней — галопом к месту происшествия. Но тревога днем — дело сравнительно редкое. Беспокойно было ночью. Засветло хапуги определяли жертву, а как падет темень — грабили. У революции в те тревожные дни было три врага. Первый — контра: беляки, интервенты; второй—голод и тиф, а у нас, на юге, еще и холера; третий — бандиты. Последние не давали возможности установить порядок в городе, оживить торговлю, привлечь к рабочим районам крестьянина с его хоть и небольшими, но все же запасами продовольствия. Шайки терроризировали население, и это помогло белогвардейской нечисти вести контрреволюционную агитацию, заниматься саботажем. Наживали себе «багаж» и анархисты, творя произвол под лозунгом: анархия — мать порядка. Большое количество оружия, осевшего у демобилизованных солдат и офицеров старой армии и попавшее в руки бандитов, сделало их довольно грозной силой. Почти каждый наш выезд на место происшествия превращался в сражение. Грабители отстреливались, бросали бомбы. На улицах и в подъездах домов шла настоящая война. С обеих сторон были и раненые и убитые. Даже мой четвероногий друг Пегашка, прошедший германскую войну без царапинки, здесь, в ташкентском конном отряде, получил два пулевых ранения во время стычек с бандитами.

В общем, не о перстеньке думалось. Не о мелочах. Я доложил в то же утро начальнику отделения Прудникову о происшествии. Он, как и мы, усталый, измученный вконец, выслушал сообщение молча и только, провожая меня до двери заметил:

— Людей надо беречь.

И все. К перстеньку это отношения не имело.

Вечером отряд снова выехал на патрулирование города. Перед выездом во дворе был митинг. Прямо на конях выстроились в три ряда на небольшой площадке перед крыльцом. Слушали начальника охраны города Гудовича. Он вышел из канцелярии вместе с Прудниковым. Оба кряжистые, в кожанках, перепоясанных желтыми ремнями. Гудович потоньше, потемнее, с грустными глазами, какими-то воспаленными и оттого приметными. Глядишь на него и ничего не замечаешь, кроме глаз на бледном лице. И они тебя находят, где бы ни стоял, видят, пронизывают насквозь. Мы уважали Гудовича, каждому хотелось быть поближе к нему, встретить его взгляд, хотя и тяжелым казался он.

О Гудовиче много тогда говорилось в нашей среде. Легенды ходили. Это он отвез в Петроград и сдал под расписку Керенскому арестованного генерал-губернатора Туркестанского края Куропаткина. Арестовал его 31 марта 1917 года Ташкентский Совет и передал в руки конвоя. Старшим назначили Гудовича. Легко сказать — арестован сам генерал-губернатор. А ведь под ним ходили не один день. Грозой был. В шестнадцатом году расстрелял и повесил тысячи людей, отказавшихся подчиниться царскому указу о мобилизации на тыловые работы. И этого генерала Гудович отвез в Петроград. Говорили, что Ленин похвалил ташкентских большевиков: «Молодцы, туркестанцы, что арестовали Куропаткина». Вот такой был Гудович. Знали мы еще, что в него стреляли беляки, тогда, после отправки генерала. Охотились за ним и сейчас, поэтому он, кроме нагана, носил еще и маузер. Однако, оружие мало устрашало бандитов. На глухих улицах Ташкента они выслеживали Гудовича, пытались захватить его машину. Не раз приходилось бросать автомобиль и вместе с шофером залегать где-нибудь у арыка и под прикрытием карагачей принимать бой. Стрельба продолжалась до тех пор, пока не подоспевал кто-нибудь из нашего отряда.

Мы знали, Гудович суров. Себя не щадил, но и подчиненным поблажек не делал. Впрочем, мы тогда и не искали поблажек. Кто шел за революцию, целиком отдавал себя борьбе. Просить о снисхождении считалось позором. Держись до последнего.

Митинг был коротким. По настоящим определениям, его и митингом назвать нельзя. Пятиминутное совещание, что ли. А прежде — митинг. Раз во дворе выступает комиссар — комиссарами считали почти всех начальников — значит, митинг. И еще потому митинг, что Гудович сказал о международном положении и положении на фронтах. И начал словами:

— Товарищи коммунары! Пламя революции разгорается. Пролетариат во всем мире поднимается против буржуев. Однако контрреволюция еще сильна...

И он напомнил о Дутове, который не только в Оренбурге засел, но и пытается наступать в сторону Ташкента. Связь с Россией прервана. Хлеба нет, и пока не сломим белогвардейскую сволочь, хлеб не появится. Сказал Гудович о буржуазной автономии, что ершится в Коканде. И ее тоже надо сломить. И о комиссаре Временного правительства Зайцеве, собирающем в Чарджуе силы против пролетарского Ташкента.

Говорил громко. Руку правую держал на кобуре маузера, поправлял его, и вороненое дуло выглядывало из деревянного футляра. И это было внушительно, убеждало нас в том, что встречать контрреволюцию надо именно оружием. Оно у нас в руках, и мы готовы применить его. Слова волновали. Мы сжимали ремни винтовок, кобуры наганов. Под нами тяжело переступали копытами кони, тоже напоминая о силе.