У «Регины» арестовали Антонину Звягину. До этого ее несколько раз видели в вестибюле гостиницы. Она встречала английского офицера. Проходила мимо, со стороны Соборной, и следом тотчас направлялся офицер. Должно быть, он следил из окна за улицей, и едва появлялось сиреневое платье Звягиной, как выскакивал наружу. За углом, под окнами бывшего ресторана, догонял ее, и дальше шли уже вместе. Английский лейтенант нежно жал ей руку и незаметно вкладывал в ладонь записку. Она смеялась, шутила, прогуливалась с ним по Ирджарской и тоже незаметно передавала донесение от Кондратовича — она была его доверенным лицом. Офицер прятал листок во внутренний карман кителя. Они оба не подозревали, что их тонкая игра фиксируется с противоположного тротуара.
Впрочем, не сразу стала фиксироваться. Недели две весело щебечущая девица и офицер казались только влюбленной парой. Арестовал Звягину Карагандян. Выждал, когда у женской гимназии англичанин простился с Антониной и она зашагала по боковой аллее в центр сквера, и окликнул. Звягина повернула голову. Она была под впечатлением только что состоявшегося свидания и притом удачного — на лице ее блуждала улыбка и глаза смеялись. Увидев Карагандяна, она мгновенно сникла и попыталась свернуть на дорожку влево. Не успела. Человек с красной повязкой преградил ей дорогу. Тогда она разжала пальцы и бросила в траву смятую в комочек бумажку. Карагандян все видел. Попросил спокойно:
— Поднимите.
— Это не мое.
Губы ее дрожали в ознобе — страх обнял сразу и совладать с ним она не могла.
— Я видел, как вы обронили. Подымите! — уже с угрозой в голосе повторил Карагандян.
— Если требуете... — Она нагнулась и взяла непослушными пальцами бумажный комочек.
— Теперь, вперед!
Карагандян вынул наган. Повел сначала под оружием, потом передумал и спрятал в карман: «Не убежит и так». Зашагал рядом с ней.
На Московской, у бывшего Военного собрания, она спросила у своего конвоира:
— Что со мной сделают?
Все арестованные, даже самые стойкие и мужественные, задают этот вопрос. Им почему-то хочется услышать утешение из уст самых несведущих людей. Впрочем, это естественно.
— Расстреляют, — ответил без тени сострадания Карагандян.
Только один человек мог так сказать — Карагандян. И через минуту пожалел. Антонина Звягина вцепилась холодеющей рукой в плечо его и заплакала.
Она билась в истерике несколько минут. Карагандян присел с ней на скамейку за углом и принялся отхаживать. Потом взял под руку, как мог крепче, и повел.
— Может, и не расстреляют, — сказал он. Не ради истины, а чтобы облегчить путь.
Но на этот раз Карагандян ошибся.
Звягину приговорили к высшей мере. Потом. Через год. За это время она еще многое увидела и многое успела совершить против революции.
Нить снова оборвалась
Она долго и упорно молчала. Вернее, отпиралась, заявляя, что ничего-ничего не знает и потому отказывается отвечать на вопросы. Нахлынувшее на нее в момент ареста отчаяние сменилось злобным ожесточением. Она поняла: о ней мало знают, связь с миссией только возбудила подозрение, но его можно рассеять, поэтому Звягина стала отпираться, сводить все к простому знакомству. А записка! Записку просили передать. Простая любезность по отношению к своему кавалеру. Она не знает никого больше из миссии.
Каждый раз, когда Звягину приводили на допрос, она грустно улыбалась следователю и со вздохом спрашивала:
— Вам не надоело меня мучить?
Мучилась не она, мучился следователь, молодой паренек, широко открытыми глазами смотревший на красивую барышню. Вина ее была установлена — в записке, что несла Звягина, давалось указание развернуть работу по связи с каким-то «Чернобородым» в Фергане. Шпионское задание. Вот только для кого предназначена записка? Антонина пыталась лгать. Называла человека, его адрес — но все вымышленное. То ли тянула время и тем самым отводила угрозу от своих сообщников, то ли пыталась вообще скрыть их. Следователь не имел нитей и потому строил допрос на уговорах и иногда угрозах. В душе жалел ее, плачущую. Уж больно ясно глядели глаза Звягиной — может, действительно не знает.
Передали Антонину сапожнику Елисееву. Тот помнил всю историю с домом чиновника и вернулся к прошлому. С первого же допроса Звягина возненавидела нового следователя. Люто возненавидела. Поняла — слезы не помогут, не поможет грустная, трогательная улыбка. Не помогут глаза, глядящие открыто и искренне.
Все три часа Елисеев сидел молча, глядел на Звягину. И она молчала. Потом вызвал Карагандяна.
— Помнишь?
Тот посмотрел на арестованную:
— Помню... Взял ее в сквере.
— Да нет. Прежде видел?
— Конечно. В доме на Гоголевской. Зашли ночью после ранения Плахина. Вроде, пропажа была...
— Вроде... — покачал головой Елисеев. — Только пропало тогда не золото, а совесть...
Карагандян понимающе улыбнулся:
— Бандитам продались.
— Какое там, бандитам! — возразил Елисеев. — Сами их купили. Штефан оружие добывал... За монету...
На этот раз Карагандян не попытался изобразить, что понял Елисеева. Открытие его явно озадачило: Звягина покупала оружие! На что оно ей? Но если сапожник говорит, значит, знает. И Карагандян кивнул:
— Ишь ты.
— Эта дамочка давно занимается куплей-продажей. Она, поди, и нас с тобой давно продала.
Ну, это было ясно для Карагандяна, и он охотно поддержал:
— Англичанам!
Елисеев не ответил. Он стоял в углу комнаты и глядел на железную печь. Летом было жарко у Елисеева, но «буржуйка» торчала на своем месте. Видно, помогала чем-то. Нет-нет, да подойдет к ней, тронет рукой, повозится у дверцы — отворит, глянет во внутрь, закроет. Вот и сейчас завозился, загремел железом. Сказал вдруг:
— Продала Александру Янковскому.
Тут-то Звягина не выдержала. Не сберегла своего равнодушия. Ясные глаза, так смущавшие молодого следователя из штаба Красной Гвардии, налились злобой.
— Я не знаю никакого Янковского. Не знаю!
— А Чернобородый?
— Это не Янковский.
Как хотелось Елисееву подбросить по привычке поленце в «буржуйку», поглядеть на занимающийся огонь. Веселое пламя помогало ему думать сосредоточенно и торопливо. Но он только отпахнул дверцу и глянул в темный проем.
— И верно... — вздохнул, вроде, огорченно. — Янковский — Полосатый... Запамятовал совсем... — Повернулся к Карагандяну: — не нашли еще Янковского?
— Нет, — торопливо схватывая план Елисеева, ответил Карагандян. Однако понял — надо продолжать и добавил наугад: — По тому адресу его не нашли...
На лице Звягиной заиграли тревожные тени, запалились щеки от внутреннего волнения. Поймал Елисеев все — и страх, и растерянность, и боль. Кинул любопытно:
— Где встретиться должны были?
Она уже потерялась. Плутала между чужой и собственной изгородью, которую поставила, желая избавить себя от уколов следователя. Почуяла, что где-то невольно оступилась и стала вязнуть. Не так, совсем не так надо было отвечать на первые вопросы, теперь уже зацепили и будут тянуть.
— На улице...
— Какой? Когда? — насел Елисеев, не давая Звягиной опомниться. — Точное время?
И вроде сам не имел возможности фиксировать, приказал Карагандяну:
— Записывай!
Ее сбил напряженный ритм Елисеева. Заскользила вниз, полетела. Но еще попыталась задержаться ложью:
— На Учительской... Около дома с колоннами... — Вспомнила, что там нет такого, обругала себя мысленно за торопливость, неуклюже поправилась: — Не с колоннами, а с чугунным крыльцом... Седьмого, в среду... В девять вечера...
Елисеев засмеялся. Махнул рукой:
— Ну, врешь, барышня... Врешь...
Она тоже засмеялась. Нет, захохотала. Это была истерика. Истерика после долгого и невыносимого напряжения.
— Принеси воды, — сказал Елисеев спокойно. Карагандяну сказал. А сам пододвинул бумагу к краю стола, поставил табурет, сел и приготовился писать.
