— Как попал на кладбище?

— Шел в сторожку за самогоном.

— Почему в руках оказалось оружие?

— А кто сейчас без оружия ходит.

— Как зовут твоего дружка, что убежал?

— Не знаю... Встретились у сторожки.

Плел, в общем, всякую чепуху, даже не пытался изобрести что-нибудь логичное.

Елисееву надоело, он ушел домой, вернулся через час и объявил бандиту:

— Где деньги, что передал тебе Полосатый?

Стригун опешил:

— Не давал он мне денег.

— Врешь. За патроны дал, и ты скрыл их от Штефана.

Ошарашенный бандит пялил испуганно глаза на Елисеева и соображал, откуда он все это знает. А сапожник наш, учуяв слабинку, стал гнуть дальше, чтобы сломить хребет Стригуну.

— Если мы тебе не припишем, на воле Штефан шлепнет: не воруй общие деньги.

— Не брал я, — взмолился бандюга. — У поручика с собой не было. Через два-три дня обещал...

— Что ж, проверим.

Елисеев велел привести «задержанного» в сторожке посыльного от поручика. Я ввел переодетого в поношенную военную форму, без погон и нашивок, нашего бойца. Ход был рискованный, но эффект получился полный.

— Зачем посылал вас на кладбище Полосатый? — спросил наигранно серьезно Елисеев.

— Встретить Стригуна, спросить насчет оружия.

Это была легенда, сочиненная Елисеевым на основании нескольких фраз, добытых Карагандяном в сторожке.

— Оружие не мое дело, — замахал руками Стригун. — Пусть Скряга откручивается. Он со Штефаном брал на разъезде. Меня не пришивайте к делу...

Оружие «полезло» обильно из нашей операции. Мы еще не знали, какова его роль и кому оно предназначено, но Полосатый и Штефан, а теперь еще и Скряга, связывались воедино историей с «горячим провиантом», как именовались в банде браунинги, винтовки, патроны. Стригун не добывал их, только вел переговоры и сообщал место, где Полосатый мог взять оружие. Он же принимал деньги — золотую валюту царской чеканки. Бумаги — николаевские и керенские кредитки — в обмен не шли. Штефан от них категорически отказался. А золота, видно, у Полосатого не было, вот он и задолжал приличную сумму. Скряге было поручено прижать заказчика. Стригун не нашел Полосатого в условленном месте и вернулся, чтобы доложить об этом Скряге.

— Не Штефану? — вцепился в бандита Елисеев.

— Нет. Не Штефану. Штефан в сторожке не бывает.

Оказалось, что банда была предупреждена сигналом об опасности и не переступила границы кладбища. Кто предупредил? Сторож. Скряга — брат его. Женщина, убитая ночью, — Танька Свиридова, бывшая рецидивистка, бежала из тюрьмы в февральские дни, когда в городе шла борьба с генералом Куропаткиным. Звали ее в банде — Таня Молдаванка. За цвет волос и черные цыганские глаза.

Долго бился Елисеев, чтобы узнать, кто такой Полосатый. Стригун не видел его днем ни разу. Встречались у Сергиевской церкви по субботам. Полосатый ждал за оградой, куда свет свечей не попадал. Воротник пальто всегда был поднят, шапка нахлобучена на глаза. Одно приметил Стригун: молод Полосатый. По голосу, по глазам судил. Как-то Скряга назвал его поручиком. Ругнул, вроде. А может, в самом деле поручик.

— Штефан его знает хорошо, — пояснил бандит.

— С чего решил? — поинтересовался Елисеев.

— Скряга жаловался, поблажки, мол, дает Штефан своему дружку.

О Штефане Стригун почти ничего не знал. Мало кто в банде встречал главаря с глазу на глаз. Только иногда на деле появлялся в маске, как и все. В налетах Стригун не участвовал, его обязанность — связь и сбыт вещей.

— В остальном я чист... Рук не замарал, — заключил Стригун, показывая свои тонкие синеватые руки. — Перед революцией грехов нет. Если что, сам могу беляков кокнуть. Потому, контра...

Про зарезанную семью молчал. И мы не знали о ней до поры до времени. Потом, спустя месяц, кажется, когда многие дела банды стали известны, я вспомнил эти тонкие синие руки и подумал — не замаранные. Может, их кровь и не касалась. Умел Стригун «работать» чисто.

Допрос взятого в сторожке бандита только на время отвлек меня от размышлений по поводу нашей неудачной операции. Шайка ушла. Виновен отряд. Виновен я, прежде всего. Слова Гудовича по-прежнему строго звучали: «под личную ответственность!». Вышло, что не донес я эту ответственность до конца. Сплоховал. Второй такой возможности не представится. Банда спугнута, Штефан скрылся, и теперь следов его не сыщешь. Не скоро, во всяком случае, они обнаружатся.

Вместе со мной мучился Карагандян. Прямо-таки почернел парень. Глаза впали, нос стал еще длиннее и совсем загнулся крючком.

— Хлопнуть меня надо за такое, — твердил он, теребя пятерней смоляные волосы. — Хлопнуть — и амба!

Если говорить откровенно, я тоже винил во всем своего друга. Как они с Масловым не догадались, что сторож может приметить чужих людей на кладбище и дать знать Штефану. За такую беспечность действительно следует наказать. Но тут же я ловил себя на необъективности. Что же сам не пошел в разведку, не лег в засаду, не накрыл банду. Меня, именно меня надо хлопнуть.

Настроение было гадкое. И погода такая же. Дождь лил с ночи, лил все утро и только часам к десяти притих. Притих, но тучи по-прежнему висели над городом и давили своей незримой тяжестью. Казалось, сверху и даже вокруг таится тревога и гнетет, гнетет.

Усталый от пережитого, я сидел в нашей дежурной комнате и глядел в окно, затянутое серой мутью непогоды. Ждал, может, меня вызовут, может, прикажут взять под арест за невыполнение распоряжения начальника охраны города. Ведь должны что-то сделать со мной. Нельзя же прощать преступления. Я считал, что, упустив банду, совершил преступление перед революцией...

Минул час, другой. Никто не приходил, никто не звал меня. И от этого стало еще страшней, еще мучительнее. Нервы, напряженные до последнего, не выдержали...

Я вошел к Прудникову и сказал: поскольку приказ мною не выполнен, прошу исключить меня из отряда.

Прудников не отличался многословием и к тому же плохо слышал. Иногда приходилось по два-три раза повторять одно и то же, пока получишь ответ. На этот раз он легко понял, только уточнил:

— Чей приказ?

— Начальника охраны города.

— Так ему и доложи.

Мне было неясно — доложить о ночной операции или о моем уходе из отряда. Пораскинул мозгами и решил, что результаты операции уже известны Гудовичу, следовательно, надо получить его разрешение на уход из конного отряда.

Пошел на Уратюбинскую, в канцелярию начальника города. У подъезда — кони, привязанные прямо к крыльцу, открытая черная машина, удивительно длинная и громоздкая. Народ. Все с красными повязками, вооружены — у кого через плечо винтовка, у кого маузер или наган на боку. Ждут. Чего, не знаю. Суюсь в дверь — меня не пускает часовой:

— Куда? Тут без тебя хватает...

— У меня тоже дело.

— Ничего не знаю. Осади!

Примащиваюсь на скамеечке в коридоре. Набираюсь терпения. Ждать надо, а неохота. Как только из двери выскакивает какой-то красногвардеец, цепляюсь за створку и распахиваю ее. Часовой пытается отстранить меня прикладом винтовки, но я уже внутри, за порогом.

Гудович не один. Человек пять у него. Стоят молча, а он накручивает ручку телефона. Чертыхается. Никак не может получить ответ со станции. Бросает со злостью трубку. Говорит:

— Идите! Без приказа огонь не открывать. Ясно? Приеду сам через полчаса.

Люди с красными повязками на рукавах уходят. Гудович снова принимается за телефон. Снова крутит, и ящик с двумя никелированными звонками отвечает глухим стрекотом.

Проходит минута-другая, усилия не дают никакого результата. Со стуком кладет трубку, смотрит на меня грустными усталыми глазами, не спрашивает, зачем я здесь, что мне надо, только смотрит.

Набираюсь смелости, подхожу к столу. Вынимаю наган из кобуры, кладу перед Гудовичем.

— Это что? — непонимающе вскидывает он брови.