Отряду надо было добраться до Кладбищенской улицы часам к одиннадцати, показать себя бандитам — они, конечно, перед сбором проверят обстановку — и проехать мимо кладбища, исчезнуть и тем самым успокоить налетчиков, притупить бдительность. Ночь была сырая, но без дождя. Тучи висели над городом, затемняя и без того погруженные в серую мглу улицы. Все тонуло в вязкой тишине. Собаки, и те притихли. Одно лишь слышали мы в ночи — это звонкую трель караульных трещоток. Сторожа на базарчиках напоминали о себе. У Сергиевской церкви мы передохнули. Ребята, не ведая о предстоящем бое, вели себя обычно: переговаривались вполголоса, шутили. Я был молчалив и сосредоточен. Беспокойно вслушивался и вглядывался в ночь, будто мог что-то услышать или учуять.

Плахин сказал мне, раскуривая самокрутку:

— Ночь, как ночь... А дрянная какая-то. Затаенная.

Я не ответил, хотя думал о том же. Напоминание заставило еще больше встревожиться.

Кончили передых, стали спускаться по Ассакинской вниз. Придерживал все время отряд, чтобы лошади шли спокойно, без напора. Мне казалось, что быстрый шаг насторожит бандитов — мол, спешат к кладбищу, к сбору хотят поспеть. Нет, нет. Не спешим, едем медленно, ничто нас не интересует.

На выходе к Кладбищенской я задумался: а правильно ли мы делаем, что движемся к самому логову бандитов. Не спугнем ли? Вчера только произошла стычка в гостинице, нынче отряд оказался на кладбище. Хоть и проедем мимо, но все же напомним о себе. Не повернуть ли? Однако мысль эту отбросил. Операция согласована, и если изменим на ходу, то возможную неудачу Елисеев отнесет именно за счет нарушения замысла. Отбросил. И зря. Пожалел позже.

Зацокали копыта по Кладбищенской. Тут уж настоящая тишина. Мертвая. Рядом с дорогой длинный забор и за ним могилы. От одного такого соседства становится жутковато.

Прошу ребят: разговаривайте! Сам стал перекидываться словами с Плахиным. Насчет ранения спрашивал, уже который раз, насчет родителей и прочих родственников. Он понимал и отвечал громко, обстоятельно...

Вот и ворота. Заперты. Тоже порядок. Сторожа с вечера накидывают на створки огромный замок, кладут вдоль длинную жердь. И все-таки каждую ночь с кладбища тянут кресты на дрова, выкапывают свежих мертвецов, снимают с них золотые крестики, колечки, рвут коронки и искусственные зубы, если, конечно, тоже золотые. Раздевают и разувают. А ворота на запоре. Говорили, что сторожа действовали заодно с грабителями, и добыча делилась поровну. С согласия сторожей, видно, на кладбище поселились и бандиты. В склепах, вроде ночлежки — с ужинами и выпивкой.

Но это все слухи. Нынче, через час буквально, мы увидим своими глазами, как устроились бандюги под сенью крестов и надгробных памятников.

Пока тишь. Ни звука. Где-то за дувалом таятся Карагандян и Маслов. Стынут — земля-то сырая.

Отряд прощелкивает копытами мимо. Ребята в недоумении — почему движемся не по маршруту и почему, если уж попали к кладбищу, не делаем обычной остановки. Прежде у ворот стояли минут пятнадцать-двадцать, давали передых коням. Сегодня даже не замедлили шага, ребята переговариваются, а я прикусился, слушаю, не подадут ли какого сигнала дозорные. Весь напрягся. Плахин тоже. Ветер чуть трогает голые ветви, бередит тихим стуком тишину. И все. Метнулась беззвучной тенью от забора собака бездомная, побежала вдоль улицы — спугнули ее кони — тоже, видимо, готовилась пограбить мертвецов.

Кладбище уже позади, свернули влево, проследовали по тихому переулку до пустырька. И через него дальше, к одинокому домику с садом. И дом и сад заброшены.

Шепотом командую:

— Стоп, десятка! Остальные дальше, за мной.

Плахин придерживает коня, заставляет группу остановиться. Я еду со второй десяткой вдоль арыка. Шагов триста. Теперь цокот уже не слышен, можно предположить, что отряд удалился.

Останавливаюсь. Не слезая с коня, объявляю ребятам:

— Здесь спешимся. Кони с коноводами подождут. Сами — назад, к кладбищу!

Коротко поясняю суть дела. Главное — осторожность и тишина. Идти по-кошачьи, зубы стиснуть, язык прикусить.

Шагаем той же дорогой к домику. Плахин уже разместил свою десятку в саду, укрыл за деревьями. Она остается здесь как резерв. По сигналу — на коней и к нам. Может статься, что бандиты попытаются уйти, и тогда Плахину придется настигать их лошадьми и винтовками. Мы не знали, сколько человек соберет Штефан, но при любом числе это сила, с которой надо считаться.

Шепчу Плахину напоследок:

— Два свистка — выносись на конях и прямо к воротам. Три — объезжай вдоль забора, держи беглецов.

Свист Карагандяна он знает, поэтому ни с чьим другим не спутает.

— Пошли!

Винтовки прижали к шинелям, чтоб не гремели. Ступаем действительно по-кошачьи. Только иногда кто-нибудь угодит в лужу — булькнет вода, чавкнет грязь — и снова тишина.

Недалеко от ворот развалины какого-то строения, дождями или временем сбиты стены и рассыпан кирпич. Напротив — низкий дувал, тоже кем-то разрушен наполовину — через него легко перелезть и очутиться на кладбище. Место удобное.

Устраиваемся за естественные укрытия — кто за дерево, кто у стен, кто под кустом. Под себя кирпичи, так легче ждать, ноги не занемеют.

Время приближается к двенадцати. Плахин перед нашим уходом взглянул на свои огромные с тремя крышками часы — «Павел Буре» — и сказал: «Без двадцати». Сейчас, значит, без десяти или того меньше. Пора стекаться дружкам. В порядочной банде должна соблюдаться дисциплина. Да и атаман вряд ли будет ждать.

Пока никаких признаков. По-прежнему безмолвно. Один ветер прогуливается по макушкам деревьев, тихонько трогает их, и они перешептываются.

Каркнула ворона. Улетела. Еще каркнула. Еще и еще. Это уже разговор.

Началось. Теперь свист. На самом краю, за дальней стеной кладбища. Отвечают сразу двое: один за сторожкой, другой у церкви. Церковь стоит посреди кладбища на небольшом возвышении.

Я перекладываю наган из руки в руку — холодно, а ладони потеют. Испарина, вроде. Это от волнения.

Распелись соловьи. Со всех концов свистят, переливаются. Главное, не смолкают. После первого условного сигнала они должны, по логике, собираться. А вот этого не заметно. И Маслов не подает никаких признаков жизни. Ни Маслов, ни Карагандян.

Ожидание мучительно. Кажется, и ноги онемели, и холод пробрал до костей, и в горле запершило. Кашлянуть тянет. Да нельзя. Еще хуже чих. Я беспокоюсь за Семена Лапина. Он у меня из чихающих. Как только терпит, не представляю себе. Подумал и самому страшно захотелось кашлянуть. Защекотало в горле, закололо. Стал торопливо глотать слюну. Не помогло. Залез пальцем в рот, поскреб чуток. Вроде, легче стало. Но только на минуту. Опять началось, пуще прежнего...

И вдруг выстрел. Не свист Карагандяна, которого я ожидал, а выстрел. Недалеко от забора. Один, другой. Третий...

— За мной.

Надо было подождать все же свистка — неизвестно, кто стрелял, может, бандиты. Но мы уже выскочили из укрытия, перебежали дорогу и полезли на забор. Сырой, намокший от недавних дождей, он осыпался под руками, распадался комьями. Только ухватил пятерней гребень, а он — в муку. Вместе с землей полетел назад, на тротуар. Поднялся и снова на забор. На этот раз попался участок посуше и выдержал. Оседлал его. Глянул в темень. Ничего не видно. Одни вспышки выстрелов. Прыгнул вниз. Угодил на кусты — колючие и жесткие.

Куда теперь бежать? Неизвестно, что происходит на кладбище: кто в кого стреляет, с нашими бьются бандиты или между собой передрались. По-видимому, все-таки в Маслова и Карагандяна. Значит, надо выручать ребят.

Выстрелы на центральной дорожке — так ориентировочно определяю по звуку и огню. Как вот только добраться до нее. Первый шаг — могила. Прямо рукой ткнулся в крест. Обогнул. Опять могила. Влево. То же самое. Лес мертвый. Стал петлять между крестами и камнями.

Бегу, спотыкаясь, задеваю ногами за изгороди и комья дерна. Думаю: почему все-таки не дал сигнал Карагандян?