– Пойдем? – Сольдан ласково погладила подругу по плечу.

Кымлан кивнула. Нужно найти силы дышать. Сделать шаг, потом другой и вновь обрести опору под ногами. Подруги о чем-то спрашивали ее, но Кымлан отвечала невпопад, пытаясь вынырнуть из затягивающего ее вглубь водоворота. Она сжимала повод Исуга. Слышала его дыхание и старалась дышать в такт с ним, медленно вернуть себе зрение и слух.

Горло схватывало спазмом, а глаза застилали слезы, пока они шли по заполненным улицам. Подруги молчали, понимали, что Кымлан сейчас чувствовала. Пережить плен, смерть друзей, рабство, кровавую бойню, а потом вернуться домой, только чтобы узнать, что она больше никому не нужна, а любимый человек нашел способ жить без нее. Родной город, куда она так стремилась, стал чужим.

Покинув центр столицы, они свернули к окраине, где находился дом Кымлан. Она много раз представляла, как открывает ворота и бросается навстречу отцу. Но сейчас он был в охране дворца на свадебной церемонии, и вряд ли ее встретит кто-то, помимо слуг.

Кымлан подняла голову и увидела вдалеке, на вершине, ветвистое Дерево рода. Ей невыносимо захотелось подняться туда, чтобы хоть кому-то излить свою боль.

Поднимаясь по склону холма, Кымлан оглядывала соседские дома. Дворы были пусты – видимо, основная масса горожан собралась в центре праздновать свадьбу принца. Ворота ее собственного дома были закрыты.

Кымлан посмотрела на притихших подруг.

– Мы пришли.

Она толкнула тяжелую дверь и шагнула в чисто выметенный двор. Застыла, оглядывая прямоугольный ханок[7], постройки для слуг, висящие на стене соломенные корзины, метлы и – чуть дальше – пустое стойло для лошадей. Все осталось на своих местах, как будто Кымлан и не уезжала никуда.

– Батюшки мои, молодая госпожа! Девочка моя! – Корзина выпала из рук нянюшки Дэгам, и мелкие крупинки риса усеяли двор.

– Нянюшка… – прошептала Кымлан. В глазах щипало, но она изо всех сил сдерживала слезы.

Няня сильно постарела за это время. Ее лицо осунулось, в густых волосах прибавилось седины, а морщины еще больше изрезали смуглую кожу.

Она прижала дрожащие руки к губам. Не удержавшись на ногах, осела на землю и зарыдала в голос.

– Госпожа! Госпожа вернулась! – голосила она.

– Нянюшка, ну что ты, не плачь! – Кымлан бросилась к ней и, упав на колени рядом, прижала к груди вздрагивающую женщину.

– Ты жива! Моя девочка, ты жива! – Дэгам обхватила ее лицо ладонями, разглядывая каждую черточку, как будто не верила, что это действительно она, девушка, ставшая ей родной дочерью. – Ты так изменилась… похудела… а глаза-то, глаза! Сколько боли… Как же так… как же так…

– Няня, теперь все хорошо, я здесь и больше никуда не уйду. Все позади! – Кымлан гладила ее по плечам, пытаясь успокоить потрясенную женщину.

– Небеса не покинули тебя… Господин Чильсук каждый день молился Дереву рода. Он один верил, что ты вернешься, даже когда надежды уже не осталось. Родительская любовь спасла тебя, дитя!

В груди Кымлан стало горячо и больно. Отец ждал ее! Только он верил в невозможное, только он знал, что дочь обязательно вернется.

– Что же это… нужно скорее сообщить ему! – Няня неуклюже поднялась на ноги, держась за стену дома.

– Нет-нет, не надо! Он сейчас во дворце на празднике, не хочу ему мешать, пусть выполняет свой долг. Я сама встречу его вечером, – поспешила остановить ее Кымлан. – Нянюшка, вели слугам позаботиться о лошадях. И нам нужно разместить моих подруг. – Она подозвала неловко переминавшихся девушек. Те смущенно поклонились женщине, что с удивлением их рассматривала. – Накорми их и покажи комнату, где они могут отдохнуть. Мы очень устали.

– А они… – Нянюшка вопросительно посмотрела на Кымлан.

– Мы вместе были в рабстве, они из мохэского племени Сумо, но теперь будут жить в Когурё, – ответила Кымлан.

– Из мохэ… – Няня смерила их подозрительным взглядом.

– Я верю им, как самой себе. Они очень помогли мне, так что относись к ним, как к моим сестрам, – попросила Кымлан, тепло улыбаясь няне.

Кымлан же от пережитых потрясений не чувствовала голода, лишь бесконечную усталость и желание уединиться. Сердце рвалось к Дереву рода, поэтому она оставила подруг на попечение няни и вышла из дома, сразу напоровшись на распахнутые ворота дома Чаболя. Ступив во двор, она не ощутила привычного запаха лекарственных трав. Везде проступили признаки запустения: клочки травы росли прямо из соломенного настила, из распахнутых дверей комнат тянуло нежилой пустотой.

Кымлан нерешительно постучала костяшками пальцев по косяку, уже зная, что отца Чаболя здесь нет.

– Ушел он, – за спиной раздался печальный голос няни.

Кымлан обернулась.

– Ушел? Куда?

– Никто не знает. Узнав, что сын не вернется, он собрал вещи в узелок и покинул дом. Никому ничего не сказал. – Дэгам опустила голову и вздохнула. – Пойдем домой, ты ж голодная.

Кымлан стояла посреди двора, и воспоминания яркими вспышками взрывались у нее перед глазами. Как они, будучи детьми, играли в догонялки вокруг лекаря. Он варил на огне отвар и сердито покрикивал, опасаясь, что они опрокинут котел. Как больно осознавать, что ни Чаболь, ни его отец здесь больше не появятся. Дом опустел и смотрел на нее темными проемами открытых дверей, оживляя в памяти призраки счастливого, беззаботного прошлого.

– Простите… Простите меня…

Слезы душили ее. Кымлан сползла по стене и горько заплакала. Каждое дерево, каждый камешек напоминал ей о погибшем друге. В воротах он разбил коленки, когда убегал от Кымлан. На пустыре за поворотом, чтобы отец Чаболя их не видел, они тренировались на деревянных мечах. По ночам, пока все спали, сбегали из дома и поднимались на утес смотреть на тихий город. Они мечтали, как будут воевать плечом к плечу. Принесли клятву верности у Дерева рода, что будут защищать друг друга до конца жизни. И Кымлан нарушила ее первая. Вина за то, что друг уже никогда не вернется, а она осталась в живых, всегда будет стоять перед ней немым укором.

Оставив позади дом Чаболя, Кымлан медленно пошла на вершину холма. Простиравшиеся вдоль горизонта далекие пики гор уже укрыл пушистым одеялом снег. Зима наконец-то наступила, но бледное, пробивающееся сквозь белесые облака солнце передавало последний привет от ушедшей осени. Дерево рода уже сбросило свои покровы, оставив на стволе и голых ветвях и совсем выцветшие, и еще яркие красные ленты – печальное свидетельство молитв отца.

– Ну, вот я и пришла… – прошептала Кымлан, касаясь шершавой коры. Она села на холодную землю между торчащими из почвы мощными корнями и прислонилась спиной к стволу, вслушиваясь в голоса почивших предков. Она чувствовала исходящее от Дерева тепло и верила, что оно освободит ее ото всех печалей. Возврата к прошлому нет. Нужно осознать это, принять и жить дальше.

Кымлан всегда знала, что Наун женится и однажды ей придется отпустить его. Но это казалось лишь далеким будущим, и она не хотела признавать, что всегда была обузой для принца. Из-за их связи на него косо смотрели министры, да и Владыка не раз говорил, что негоже сыну короля водить дружбу с какой-то простолюдинкой. Наун защищал ее, рисковал своим положением и именно из-за их безрассудной любви потерял авторитет в глазах чиновников. Сейчас он сбросил тянувший его ко дну груз и решил жить дальше. А значит, должна и Кымлан. У нее есть подруги, которые поверили в нее, которые отправились за ней на край света, и она должна сделать все, чтобы помочь им устроиться в новой жизни.

По возвращении домой Кымлан зашла в свою комнату и осмотрелась. Все было и родным, и чуждым одновременно. В спальне все осталось по-прежнему – в ее отсутствие никто не прикасался к вещам. Даже наспех брошенный на сундук пояс лежал там же. Будто отец и няня действительно каждый день ждали ее возвращения и хотели оставить комнату в том виде, в котором Кымлан покинула ее.

Она села на пол и прислонилась головой к стене, не в силах поверить, что бесконечно долгий путь пройден и теперь можно отдохнуть.