— Видите ли, — терпеливо произнёс Миллер, — разные люди по-разному реагируют на одинаковые обстоятельства. Я согласен, что в подобной ситуации скорбь и негодование естественны, но если бы Меллори и Андреа тратили время и силы на подобную реакцию по каждому такому поводу, от них давно бы ничего не осталось. Поэтому они предпочитают действовать. И убийца вашего друга неминуемо получит своё. Возможно, вы не обратили внимания, но смертный приговор ему только что прозвучал.

— Откуда вы знаете? — недоверчиво спросил Рейнольдс. Он кивнул в сторону Меллори и Андреа, которые как раз входили в барак. — Они об этом и словом не обмолвились.

— Телепатия.

— Что это значит?

— Долго рассказывать, — устало заметил Миллер. — Напомните мне утром.

ПЯТНИЦА. 08:00 — 10:00

Раскидистые заснеженные кроны высоких сосен, окружавших лагерь майора Брозника, переплетаясь, накрывали поляну почти непроницаемым покровом, сквозь который лишь кое-где кусочками проглядывало небо. Даже в солнечный летний полдень внизу был полумрак, а пасмурным ранним утром, спустя лишь час после восхода солнца, в лагере было почти невозможно отличить день от ночи. В столовой, где команда Меллори и майор Брозник завтракали, было настолько темно, что две коптящие керосиновые лампы не рассеивали мрак, а, скорее, подчеркивали его.

Сумрак комнаты как нельзя лучше соответствовал настроению сидящих за столом. Они ели молча, низко опустив головы, не глядя друг на друга. То, что произошло прошедшей ночью, сильно подействовало на всех, но особенно на Рейнольдса и Гроувса, на лицах которых застыло выражение негодования и скорби по убитому Саундерсу. Они так и не притронулись к еде.

Оттенял невесёлую картину более чем скудный утренний рацион партизанской столовой. Две симпатичные партизанки, призванные под знамёна маршала Тито прямо со школьной скамьи, поставили перед каждым по тарелке «поленты», весьма неаппетитного блюда из кукурузой муки, и по стакану ракии, местной водки, отличающейся резким запахом и необычайной крепостью. Миллер поковырял ложкой в тарелке без всякого энтузиазма.

— Ну, ну, — пробурчал он себе под нос. — Это что-то новенькое.

— Больше ничего нет, — извиняющимся тоном сказал Брозник. Он опустил ложку и отодвинул от себя тарелку. — Кусок в горло не лезет. Подумать только! Все подходы к лагерю охраняются, и тем не менее убийца оказался здесь. Может быть, ему и не пришлось обходить посты, может быть, он уже находился в лагере? Предатель среди нас, и я бессилен его обнаружить! Просто в голове не укладывается.

Все молчали и избегали смотреть на Брозника, по тону которого легко угадывалось его подавленное состояние. Андреа, с аппетитом опустошивший свою тарелку, с сожалением посмотрев на нетронутые тарелки Рейнольдса и Гроувса, перевёл вопросительный взгляд на сержантов. Они кивнули, Андреа протянул руку и передвинул тарелки к себе. В мгновенье ока они оказались пустыми. Рейнольдс и Гроувс смотрели на Андреа, широко раскрыв глаза, не столько потрясённые непритязательностью его вкуса, сколько неспособные понять, как может человек с таким аппетитом поглощать пищу всего несколько часов спустя после убийства одного из своих товарищей. Миллер тоже посмотрел на Андреа с нескрываемым ужасом и, попробовав ещё немного своей «поленты», отложил ложку, брезгливо сморщив нос. Он с удивлением отметил, как Петар неловко орудовал ложкой, не снимая с плеча гитары.

— Он что — никогда не расстаётся с этой проклятой гитарой? — с раздражением спросил Миллер.

— Бедняжка, — тихо сказал Брозник. — Так мы его зовём. Слепой бедняжка. Он с гитарой не расстаётся, всегда её с собой носит. Даже спит с ней, разве вы не обратили внимания этой ночью? Ему эта гитара дороже жизни. Несколько недель тому назад один из наших парней, шутки ради, попробовал отнять её у него. Так Петар, не смотрите, что слепой, чуть его не убил!

— Ему, должно быть, медведь на ухо наступил, — заметил Миллер. — Более расстроенной гитары я в жизни не слышал.

Брозник слегка улыбнулся.

— Согласен. Но неужели вы не понимаете? Он ощущает её близость. Она принадлежит только ему. Это всё, что у него осталось в мире кроме мрака и пустоты. Наш бедняжка.

— По крайней мере, мог бы её настроить, — пробурчал Миллер.

— Я понимаю ваши благие намерения, мой друг. Вы хотите отвлечь нас от тяжёлых мыслей, но, к сожалению, это невозможно. — Брозник повернулся к Меллори. — Как невозможно и то, что вы задумали, — освободить захваченных связных и нейтрализовать немецкую контрразведку. Это безумие, чистой воды безумие!

Меллори в ответ махнул рукой:

— Взгляните на себя. Провианта нет. Пушек нет. Транспорта нет. Есть винтовки, но к ним нет патронов. Нет лекарств. Танков нет, самолётов. Надежды нет, а вы продолжаете борьбу. Разве это не безумие?

— Ну что ж. — Брозник улыбнулся, подвинул к Меллори бутылку ракии. Подождал, пока он нальет себе стакан. — Выпьем за безумцев!

— Я только что беседовал с майором Стефаном на западном перевале, — сказал генерал Вукалович, — Он считает, что мы все сошли с ума. Что вы на это скажете, полковник Ласло?

Человек, лежащий в укрытии рядом с Вукаловичем, опустил бинокль. Это был загорелый здоровяк средних лет с потрясающими иссиня-чёрными усами, как будто намазанными гуталином. Задумавшись на мгновение, он сказал:

— Он, без сомнения, прав, генерал.

— Ваш отец — чех, — возразил Вукалович. — А ведь чехи всегда отличались благоразумием.

— Он родом с Высоких Татр, — объяснил Ласло. — А там все сумасшедшие.

Вукалович улыбнулся, поудобней устроился и, подняв к глазам бинокль, начал внимательно осматривать местность сквозь расщелину в камнях.

Метрах в пятидесяти от них каменистый горный склон переходил в узкое, не более ста метров в ширину, покрытое травой плато. Эта зелёная полоска протянулась с запада на восток, насколько хватало глаз. С юга плато крутым обрывом спускалось к широкой и быстрой реке. Вода в реке была специфического бело-зелёного цвета, столь характерного для альпийских рек. Зеленоватая ледяная вода здесь и там вскипала белыми бурунами. Прямо напротив того места, где лежали Вукалович и Ласло, через реку был перекинут мост — внушительная стальная конструкция, покрашенная в те же бело-зелёные цвета. На противоположной стороне реки полого поднимался поросший травой склон, дальше, метров через пятьдесят, вставал густой сосновый лес. На опушке леса, под кронами сосен, можно было различить тускло поблёскивающие силуэты танков. Дальше за лесом возвышались величественные горные вершины, покрытые ослепительно сверкающим под ярким солнцам снегом. Вукалович опустил бинокль и тяжело вздохнул.

— Как вы думаете, сколько там может быть танков?

— Сам бы хотел знать. — Ласло виновато развёл руками. — Может, десять, а может, и двести. Представления не имеем. Мы посылали разведчиков. И не раз. Но они не вернулись. Возможно, их снесло течением, когда они пытались перебраться через Неретву. — Он взглянул на Вукаловича и задумался. — Вы не знаете, откуда немцы готовят атаку: со стороны западного перевала, через северный перевал или здесь, через мост?

Вукалович отрицательно покачал головой.

— Но вы полагаете, что ждать осталось недолго?

— Совсем недолго. — Вукалович в сердцах стукнул кулаком по земле. — Неужели невозможно уничтожить этот чертов мост?

— Пять раз его бомбили, — мрачно сказал Ласло. — На сегодняшний день сбито двадцать семь самолётов. Вдоль Неретвы установлено две сотни зениток, а ближайшая база «мессершмиттов» всего в десяти минутах лёту. Радары немецкой береговой охраны обнаруживают английские бомбардировщики, как только они появляются над побережьем. А когда они долетают сюда, «мессершмитты» уже тут как тут. Кроме того, не забывайте, что мост с двух сторон упирается в скалы.

— То есть годится только прямое попадание?

— Прямое попадание в цель семи метров шириной с высоты в три тысячи метров практически невозможно. К тому же цель так умело замаскирована, что вы и с земли не обнаружите её уже с пятисот метров. Дважды невыполнимая задача.