Голос Нойфельда, искаженный помехами, приобрел металлический оттенок:

— Они попросили переправить их в надёжное место. Подальше за линию фронта, даже в Германию. Им здесь несколько не по себе.

— Ну-ну. Чувствуют себя не в своей тарелке? — Циммерман помолчал, задумался, потом продолжил: — Вы полностью информированы о сложившейся ситуации, гауптман Нойфельд? Вы понимаете, насколько важны все мельчайшие детали в этой игре?

— Да, герр генерал.

— В таком случае мне надо немного подумать. Ждите.

Циммерман обдумывал решение, поворачиваясь в своём кресле. Он задумчиво посмотрел на север и в который раз увидел луга, подходящие к южному берегу Неретвы, стальной мост, перекинутый через реку, северный берег, взбегающий к каменистой гряде — линии обороны партизан под командованием полковника Ласло. Бело-зелёная лента реки уходила на восток и там  поворачивала на север, исчезая в ущелье со скалистыми склонами. Повернув ещё немного кресло, он увидел  на юге сосновый лес, который на первый взгляд казался безобидно пустынным, пока глаза в лесном полумраке не стали различать угловатые силуэты, тщательно замаскированные от любопытных глаз брезентом и сосновыми ветками. Вид этих скрытых в лесу танков, авангарда двух бронетанковых дивизий помог Циммерману принять окончательное решение. Он взял в руки микрофон.

— Гауптман Нойфельд? Я разработал план действий. Прошу вас беспрекословно выполнять следующие инструкции…

Дрошный снял с головы подключённые параллельно наушники и неуверенно спросил у Нойфельда:

— По-моему, генерал слишком многого от нас хочет. Вам не кажется?

Нойфельд отрицательно покачал головой:

— Генерал Циммерман всегда знает, что делает. Таких людей, как Меллори, ему ничего не стоит раскусить.

— Хотелось бы верить, — неуверенно произнёс Дрошный.

Они вышли на улицу. Нойфельд сказал, обращаясь к радисту:

— Капитана Меллори ко мне. И сержанта Баера тоже.

Когда Меллори вошёл к Нойфельду, там были Дрошный и Баер. Нойфельд был деловит и краток.

— Вас заберёт самолёт на лыжах. Только такой самолёт способен приземлиться в этих чёртовых горах. У вас есть несколько часов для сна. Вы отправитесь не раньше четырёх. Вопросы есть?

— Где находится аэродром?

— На поляне, в километре отсюда. Что ещё?

— Вопросов больше нет. Только если можно, поскорее. Вот и всё.

— Вам не надо беспокоиться, Меллори, — прочувственно произнёс Нойфельд. — Я сам мечтаю поскорее вас отправить. Вы для меня, честно говоря, как бельмо на глазу. И чем скорее вас здесь не будет, тем лучше.

Меллори понимающе кивнул и вышел. Нойфельд повернулся к Баеру:

— У меня к вам небольшое поручение, сержант. Небольшое, но очень ответственное…

Меллори медленно шёл по территории лагеря, погрузившись в свои мысли. Когда он подходил к своему временному пристанищу, дверь барака открылась и оттуда появился Андреа, окутанный сигарным дымом. Не произнеся ни слова и сердито нахмурившись, он прошёл мимо Меллори. Из комнаты слышались звуки гитары. Петар, как обычно, наигрывал югославский вариант романса «Моя одинокая любовь». Видимо, это была его любимая песня. Когда Меллори вошёл, Мария, Рейнольдс и Гроувс тихо сидели рядом, Миллер лежал в спальном мешке с неизменным томиком стихов в руках.

Меллори кивнул головой в сторону двери:

— Что так расстроило нашего друга?

Миллер усмехнулся и, в свою очередь, кивнул на Петара. — Он опять играет любимую мелодию Андреа.

Меллори усмехнулся и повернулся к Марии. — Попросите его прекратить пение. Сегодня днем мы улетаем, и нам необходимо выспаться.

— Можем поспать в самолёте, — хмуро сказал Рейнольдс. — Или когда прибудем в конечный пункт своего назначения, где бы он ни был.

— Нет, спите сейчас.

— Почему именно сейчас?

— Почему сейчас? — Меллори рассеянно посмотрел куда-то вдаль и тихо произнёс: — Потому, что другого случая может и не быть.

Рейнольдс удивлённо взглянул на него. Впервые в его взгляде не было враждебности и недоверия. Только любопытство и что-то похожее на понимание.

На плато Ивеничи колонна продолжала неумолимо двигаться вперёд, но назвать её колонной солдат язык не поворачивался. Они вообще не походили на человеческие существа. Доведённые до крайнего истощения, с перекошенными от напряжения лицами, они медленно продвигались, автоматически переставляя затёкшие непослушные ноги, словно зомби — вставшие из могил мертвецы. То тут, то там кто-нибудь спотыкался и падал, чтобы уже не подняться больше. Его оттаскивали в сторону, к остальным бедолагам, которых заботливые партизанки пытались привести в чувство. Они растирали отмороженные конечности и вливали в горло ослабевших товарищей щедрые порции горячего супа и крепкой ракии.

Капитан Вланович повернулся к полковнику Вису. Лицо его исказило страдание, голос был хриплый и глухой.

— Это безумие, полковник, безумие! Вы сами видите, что это невозможно. Нам не успеть. Взгляните — за первые два часа выбыли из строя двести пятьдесят человек. Кислородное голодание, холод, колоссальные физические нагрузки… Это безумие.

— Сама война — безумие, — спокойно заметил Вис. — Дайте радиограмму. Нам требуется ещё пятьсот человек.

ПЯТНИЦА. 15:00 — 21:15

Решающий момент наступил, Меллори знал это. Он взглянул на Андреа, Миллера, Рейнольдса и Гроувса и понял, что им это тоже ясно. На их лицах, как в зеркале, отражались его собственные ощущения: крайняя степень напряжения, готовность в любую секунду взорваться и перейти к решительным действиям.

Подобный момент истины наступал всегда, срывая с людей всё наносное. Тогда становилось ясно, кто чего стоит. Он надеялся, что Рейнольдс и Гроувс проявят себя с лучшей стороны. О Миллере и Андреа беспокоиться не приходилось — слишком хорошо они знали друг друга. Миллер, когда, казалось, всё потеряно, был способен на невозможное. А обычно благодушно настроенный Андреа превращался в совершенно другого человека — невероятную комбинацию холодного рассудка и беспощадной стремительной силы. Меллори никогда прежде не доводилось встречаться с подобным феноменом. Когда Меллори заговорил, голос его звучал, как всегда, спокойно и бесстрастно.

— Мы отправляемся в четыре часа. Сейчас три. Если повезет, захватим их врасплох. Всё ясно?

Рейнольдс спросил неуверенно:

— Вы хотите сказать, что если что-нибудь сорвётся, нам придётся применить оружие?

— Вам придётся стрелять. И стрелять наверняка. Вы должны убивать. Это приказ, сержант.

— Бог свидетель, — сказал Рейнольдс, — я не могу понять, что происходит. — По выражению его лица было понятно, что он уже отчаялся разобраться в ситуации.

Меллори и Андреа вышли из барака и небрежной походкой направились к резиденции Нойфельда. Меллори сказал:

— Они нас раскрыли и если не мы их, то они нас, понимаешь?

— Понимаю. А где Петар и Мария?

— Может быть, спят? Они вышли из барака пару часов назад. Мы заберём их позже.

— Как бы поздно не было… Они очень рискуют, старина Кейт.

— Что можно поделать, Андреа? Последние десять часов я только об этом и думаю. Это непомерный риск, но я вынужден пойти на это. В случае необходимости ими придётся пожертвовать, Андреа. Ты же понимаешь, что для меня значило бы открыть сейчас карты.

— Ещё бы, — тяжело произнёс Андреа. — Это был бы конец всему.

Они вошли к Нойфельду, не постучавшись. Он сидел за столом рядом с Дрошным и, увидев их, раздражённо взглянул на часы.

— Я же говорил в четыре, а сейчас только три.

— Перепутали, — извинился Меллори, закрывая дверь. — Прошу без глупостей.

Нойфельд и Дрошный глупить не собирались. Вряд ли можно решиться на необдуманный поступок под дулами двух «парабеллумов», с заботливо прикрученными глушителями. Они так и продолжали сидеть, не двигаясь с места, только лица их побелели. Нойфельд первым нарушил молчание: