– Но будь это мой отель, – сообщил Джек, – я к чертовой матери срубил бы весь зоопарк под корень.

И он непременно сделал бы это. Расчистил бы больше места, засеял травой, как остальную лужайку, и поставил бы несколько металлических столиков под яркими зонтиками. Тогда летом постояльцы отеля могли бы пить свои коктейли на свежем воздухе. Все эти «слоу-джины», «маргариты», «розовые леди» и прочие сладкие смеси, которые так нравятся туристам. А может, просто ром с тоником. Джек достал из кармана платок и снова вытер им губы.

– Прекрати, – едва слышно сказал он себе. – Тоже мне, нашел, о чем думать!

Он хотел вернуться к работе, но потом, под влиянием какого-то смутного импульса, передумал и направился вместо этого на игровую площадку. Забавно, до чего же непостижимые существа – дети, размышлял он. Они с Уэнди ожидали, что Дэнни влюбится в эту площадку, где, кажется, было все, что душе угодно. Но Джек знал, что его сын наведался сюда лишь раз пять-шесть или того меньше. Вероятно, будь у него приятель, с которым можно было бы поиграть вместе, дело обстояло бы иначе.

Когда он вошел, калитка слегка скрипнула и под ногами захрустел гравий. Сначала его заинтересовал игрушечный дом – точная копия отеля. Крыша доходила Джеку до середины бедра – то есть примерно до макушки Дэнни. Джек наклонился и заглянул в оконца четвертого этажа.

– Пришел великан, чтобы сожрать всех вас прямо в постельках, – произнес он зловещим глухим голосом. – Попрощайтесь со своими богатствами.

Но и это ему показалось совсем не смешным. Дом можно было полностью открыть, раздвинув удерживаемые защелкой стены. Однако изнутри он представлял собой сплошное разочарование. Покрашенный, но пустой. Хотя это и правильно, подумал Джек. Иначе дети не смогли бы играть здесь. К тому же если и была какая-то игрушечная мебель, то на зиму ее, естественно, убрали – вероятно, в сарай для инвентаря и инструментов. Джек закрыл дом, и его стены сомкнулись с чуть слышным щелчком.

Он подошел к горке, положил машинку для стрижки на землю, всмотрелся в подъездную дорожку, не возвращаются ли Уэнди и Дэнни, а потом забрался наверх и уселся. Он выбрал горку для детей постарше, но желоб все равно оказался узковат для задницы взрослого мужчины. Интересно, когда он в последний раз скатывался с горки? Лет двадцать назад? Казалось невозможным, чтобы это было так давно, он не чувствовал, что это было так давно, но именно столько времени и минуло, если не больше. Он помнил, как старик водил его в парк в Берлине, когда ему было столько же лет, сколько сейчас Дэнни, и он развлекался там по полной программе: горки, качели, карусели и все остальное. Потом они обедали хот-догами и покупали с передвижной тележки арахис. Сев на скамейку, ели орешки, а у их ног в великом множестве собирались смурные нахохлившиеся голуби.

– Дерьмовые помоечные птицы, – говорил, бывало, отец, – не надо кормить их, Джеки.

Но кончалось все тем, что оба начинали кидать им орешки и потешались, видя, как голуби бросались на них и жадно склевывали. Насколько он помнил, старик никогда не ходил гулять в парк с его братьями. Джек был любимцем, хотя и ему доставалась своя доля тумаков, когда папаша напивался, что случалось частенько. И все же Джек любил его, любил так долго, как был способен любить, любил даже тогда, когда все остальные члены семьи только ненавидели и боялись его.

Он оттолкнулся руками и съехал вниз, но никакого удовольствия не получил. Горкой давно никто не пользовался, и трение оказалось слишком велико, чтобы развить мало-мальски приличную скорость. Да и ширина бедер тоже сказалась. Его разлапистые взрослые ступни уткнулись в ямку под желобом, куда до них упирались, должно быть, тысячи маленьких ножек. Джек поднялся, отряхнул сзади брюки и посмотрел на машинку для стрижки. Но вместо того чтобы вернуться к работе, подошел к качелям, где его тоже ожидало разочарование. С окончания сезона цепи успели основательно заржаветь и скрипели, словно выли от боли. Джек пообещал себе, что непременно смажет их весной.

Не пора ли остановиться? – подумал он. Ты уже не ребенок. И едва ли нуждаешься в напоминаниях об этом.

Но он все же пошел к бетонным кольцам, убедился, что они узковаты для него, миновал их и встал у ограды, обозначавшей дальнюю границу площадки. Он вцепился пальцами в проволоку, и упавшие на лицо тени сделали его похожим на узника за решеткой. Джек почувствовал это и принялся трясти ограду, напустив на себя вид человека жалкого и отчаявшегося.

– Выпустите меня отсюда! Дайте мне волю!

Но и третья попытка пошутить не слишком удалась. Ему действительно настало время продолжить работу.

Именно в этот момент он услышал за спиной какой-то звук.

Джек стремительно повернулся, хмурясь и страшась, что стыда не оберется, если кто-то видел, как он валяет дурака на детской площадке. Он быстро обежал глазами горки, карусель и качели, которые слегка покачивал ветер. Дальше за низким заборчиком, отделявшим площадку от лужайки и живой изгороди, львы собрались вместе, словно для охраны тропинки, кролик пощипывал травку, припала к земле собака, бык готовился к стремительному бегу. А позади всего этого можно было видеть площадку для гольфа, здание отеля, даже кромку корта для роке у западной оконечности территории, прилегавшей к «Оверлуку».

Вроде бы ничего не изменилось. Тогда почему же у него по лицу и рукам побежали мурашки, а волосы на загривке встали дыбом, словно кожа шеи внезапно натянулась?

Джек снова покосился на отель, но не получил ответа на свой вопрос. «Оверлук» просто стоял, темнели прямоугольники окон, вился дымок из трубы камина в вестибюле.

(Не будь кретином. Принимайся за дело сейчас же, или они вернутся и спросят, чем таким ты был занят все это время.)

Да, конечно, пора поторопиться. Потому что вечером мог выпасть снег, а ему еще предстояло повозиться с треклятыми кустами. Это была часть порученной ему работы. Кроме того, они же не посмеют…

(Кто не посмеет? Чего не посмеет? О чем ты?)

Джек пошел к машинке для стрижки, брошенной у подножия горки, и хруст гравия под ногами показался ему каким-то ненормально громким. Теперь мурашки добрались до его яиц, а ягодицы будто окаменели.

(Господи Иисусе, да что же это?)

Он остановился около машинки, но даже не попытался поднять ее с земли. Да, кое-что все-таки изменилось. В конфигурации живой изгороди. И изменения были столь очевидными, столь явными, что даже не сразу бросились ему в глаза. Перестань! Тебе это мерещится, передразнил он сам себя. Ты же только что сам поработал над этим ублюдочным кроликом, так какого хрена…

(да, вот в чем было дело!)

У него перехватило дыхание.

Кролик лежал на всех четырех лапах и грыз траву. Его живот практически слился с землей. Но всего десять минут назад он стоял на задних лапках – Джек собственноручно подровнял ему уши и… живот.

Его взгляд метнулся в сторону пса. Когда он проходил мимо него по тропинке, пес сидел, словно выпрашивая конфету. Теперь он тоже опустился на все лапы, чуть задрав голову, а его пасть как будто оскалилась. Что же до львов…

(о нет, только не это, нет-нет, не может быть)

львы оказались намного ближе. Двое справа немного сдвинулись ближе друг к другу. Зато хвост третьего, слева, практически перегородил тропу. Джек был уверен, что прежде видел этого льва справа вместе с остальными, а хвост его был обернут вокруг туловища.

Они больше не охраняли тропинку; они блокировали ее.

Джек резким движением прикрыл ладонью глаза, а потом отдернул ее. Ничего не изменилось. Глубокий выдох, слишком тихий для стона, исторгся из его груди. В дни пьянства он постоянно опасался, что рано или поздно с ним произойдет нечто подобное. У алкашей подобное явление именовалось delirium tremens, или белой горячкой, которую блестяще продемонстрировал актер Рэй Милланд в «Потерянном уик-энде», когда его герою с перепоя мерещились жуки на стенах дома.