– Надеюсь, ты выражаешься не более чем метафорически, Джек? – Голос Эла вдруг стал пугающе холодным.

– Так и есть. Но я и в самом деле узнал много…

– Мне хорошо известна история отеля.

Джек пальцами пригладил волосы.

– Вот я и позвонил ему, чтобы сунуть носом во все это. Признаю, что поступил не слишком умно, и обещаю никогда не повторять таких фортелей впредь. Конец фильма.

– Но Стью сказал, что ты планируешь вывесить кое-что из грязного белья на всеобщее обозрение.

– Стью – дурак набитый! – рявкнул Джек в трубку. – Я действительно сказал ему, что у меня зародилась мысль написать об «Оверлуке». Это верно. Есть такая идея. В моем понимании это место – просто энциклопедия характеров, населявших Америку после Второй мировой войны. Наверное, это звучит слишком напыщенно… Я все понимаю… Но поверь, Эл, здесь есть все необходимое для великой книги. Кроме того, речь идет о планах на весьма отдаленное будущее, клянусь тебе. Сейчас у меня столько другой работы, что я с трудом справляюсь даже с ней, и поэтому…

– Это меня совершенно не устраивает.

И Джек вдруг осознал, что держит перед собой черную телефонную трубку в полной растерянности и не верит своим ушам.

– Что? Ты хочешь сказать, Эл…

– Я уже сказал все, что хотел сказать. Какой смысл ты вкладываешь в слова «весьма отдаленное будущее», Джек? Для тебя это, вероятно, два года. Максимум пять. А для меня это означает и тридцать лет, и сорок, потому что я связал свою судьбу с «Оверлуком» очень прочно и надолго. И от одной только мысли, что ты планируешь собрать всю грязь о моем отеле, а потом превратить ее в шедевр американской литературы, меня начинает тошнить.

Джек лишился дара речи.

– Я искренне старался помочь тебе, Джеки. Мы вместе прошли войну, и мне казалось, что я кое-чем тебе обязан. Помнишь войну?

– Да, помню, – пробормотал он, но угольки раздражения начали разгораться в его сердце. Сначала Уллман, потом Уэнди, теперь Эл. Да что же это такое? Или объявлена общенациональная неделя свободной охоты на голову Джека Торранса? Он поджал губы, вновь потянулся за сигаретами, но неуклюжим движением уронил пачку на пол. Неужели он когда-то на самом деле любил этого дешевого хлюста, который разговаривал с ним сейчас, сидя в своем кабинете в Вермонте за столом из красного дерева? Неужели такое было?

– До того как ты избил этого сопляка Джорджа Хэтфилда, – продолжал Эл, – я сумел убедить школьный совет не только не увольнять тебя, но и предложить приличный долгосрочный контракт. Но ты сам себе все изгадил. Затем я пристроил тебя в отель – прекрасное, спокойное место, где ты мог бы отдышаться, закончить пьесу или просто пересидеть до тех пор, пока мы вместе с Гарри Эффингером не сумеем убедить остальных, что они поступили с тобой несправедливо и совершили ошибку. Но теперь мне начинает казаться, что ты готов откусить мою руку ради некой более крупной цели. Значит, так ты благодаришь друзей за помощь, Джек?

– Нет, – прошептал он.

Он не осмелился ничего добавить к этому, хотя в голове билось обжигающее, едкое, как кислота, слово, так и рвавшееся наружу. Но он в отчаянии заставил себя думать о Дэнни и Уэнди, целиком зависевших от него, о Дэнни и Уэнди, мирно сидевших внизу у камина, изучавших книжку для чтения для второклассников и думавших, что все ХО-РО-ШО. Если он лишится работы, какое будущее ждет их всех? Поездка в Калифорнию на полуразвалившемся от старости «фольксвагене», бензонасос которого вот-вот откажет? Словно они семейка сезонных рабочих, какие-нибудь перекати-поле? И он сказал себе, что упадет на колени, будет валяться в ногах у Эла, лишь бы не допустить этого, но слово упорно продолжало вертеться на языке, и раскаленные струны рвущегося изнутри гнева становилось все труднее сдерживать.

– Что? – резко спросил Эл.

– Нет, – сказал он. – Так я с друзьями не обращаюсь. И тебе это известно.

– Откуда мне это известно? В худшем случае ты вознамерился облить грязью мой отель и выкопать тела, которые достойно похоронили много лет назад. В лучшем – ты просто позвонил моему излишне возбудимому, но чрезвычайно компетентному управляющему и довел его до умопомрачения своими… Своими глупыми детскими играми.

– Это не было просто игрой, Эл. Тебе живется намного легче. Ты не зависишь от подачек своего богатого друга. Тебе, как говорится, не нужны друзья в зале суда, потому что ты сам себе судья. Тот общеизвестный факт, что ты чуть не спился, уже начисто забыт, не так ли?

– Да, вероятно, ты прав, – признал Эл. Он заметно сбавил тон, и теперь его голос казался смертельно усталым. – Но, Джек… Джек, пойми, такова жизнь. Я ничего не могу изменить в ней.

– Знаю, – безразлично отозвался Джек. – Я уволен? Если да, будет лучше уведомить меня об этом сразу.

– Ты не будешь уволен, если сделаешь для меня две вещи.

– Согласен.

– А не лучше ли сначала ознакомиться с моими условиями, прежде чем принимать их?

– Нет. Диктуй свои пожелания, и я все выполню. Я должен позаботиться об Уэнди и Дэнни. Поэтому даже если тебе нужны мои яйца, я отправлю их бандеролью с авиапочтой.

– Ты уверен, что жалость к себе – это роскошь, которую ты можешь себе позволить, Джек?

Он закрыл глаза и сунул таблетку экседрина между пересохшими губами.

– На данный момент это вообще единственная доступная для меня роскошь. Так что вываливай свое… Извини, не хотел сказать ничего обидного.

Эл ненадолго замолчал. Потом начал:

– Во-первых, больше никаких звонков Уллману. Даже если отель сгорит дотла. Случись нечто подобное, звони технику. Ну, тому типу, который сквернословит без конца… Ты должен знать, о ком я.

– Об Уотсоне?

– Да.

– Хорошо. Принято.

– Во-вторых, ты должен пообещать мне, Джек… Нет, ты должен поклясться своей честью, что не будет никакой книги об истории знаменитого отеля в горах Колорадо.

На мгновение ярость настолько овладела им, что он был не в силах вымолвить ни слова. Пульс громко стучал у него в ушах. Это напоминало звонок от некоего современного герцога Медичи… На портретах членов моей семьи не должны быть видны их физические изъяны – или вас, маэстро, вышвырнут гнить на свалке. Я плачу не просто за картины, а только за красивые картины. Когда изображаешь дочь моего лучшего друга и делового партнера, уж будь любезен, убери с ее лица родимое пятно, или тебя ждет свалка. Конечно, с тобой мы тоже друзья… Цивилизованные люди, как же, как же! Мы делили с тобой койку, стол и последнюю бутылку. И мы навсегда останемся друзьями, а о собачьем ошейнике, который я на тебя нацепил, забудем по обоюдному согласию. Тогда я неизменно буду милостиво благосклонен к тебе. Взамен я прошу всего-навсего твою душу. Пустяк. Мы сможем так же легко забыть, что ты продал мне ее, как забыли об ошейнике. Только помни, мой талантливый друг, сколько таких микеланджело просят сейчас милостыню на папертях Рима…

– Джек! Ты меня слушаешь?

Он издал сдавленный звук, который должен был означать «да».

Голос Эла, напротив, звучал твердо и уверенно:

– Мне отнюдь не кажется, что я требую слишком многого, Джек. Будут ведь еще книги. Ты же не можешь ожидать, чтобы я субсидировал тебя, в то время как ты сам…

– Хорошо. Я согласен.

– И не надо думать, что я пытаюсь контролировать твое творчество, Джек. Ты знаешь меня – я бы никогда не пошел на это. Просто в данном случае…

– Эл!

– Да?

– Дервент по-прежнему связан с «Оверлуком»? Пусть косвенно?

– Не вижу, почему это должно так интересовать тебя, Джек.

– Верно, – сказал он равнодушно. – Не должно. Послушай, Эл, Уэнди зовет меня зачем-то. Я тебе позвоню еще как-нибудь.

– Непременно звони, старина Джеки. Мы чудесно поболтаем. Как у тебя дела? Трезв?

(ТЫ УЖЕ ПОЛУЧИЛ КУСОК МОЕГО СВЕЖЕГО МЯСА С КРОВЬЮ ПОЧЕМУ БЫ ТЕПЕРЬ НЕ ОСТАВИТЬ МЕНЯ В ПОКОЕ?)

– Как стеклышко.

– Я тоже. Представь, трезвый образ жизни даже начал доставлять мне удовольствие. Если только…