Одр домывался молча, быстро, будто никаких Руин не было и сегодняшнее утро ничем не отличалось от любого другого. Только когда из корпуса вышел старший с охапкой полотенец и задел ногой пустое ведро, рука у Одра на мгновение ушла к лавке, где лежал нож. Ведро прогрохотало по плитам и затихло. Одр убрал руку.

Меня тоже дёрнуло и от этого грохота, и от хлопка двери, и от вороньего крика над стеной. Тело ещё не знало, что здесь не Руины.

— Отец жив, — вдруг подал голос Тавр из чана. — Слыхали? Дружины держат город. Ворота, стены. Отец…

Он не договорил, лицо у него поплыло, и он снова нырнул с головой, а вынырнул уже с тем выражением, с каким выходят из воды все, кто не хочет, чтобы видели мокрые глаза.

— Значит, Гарст тоже где-то там, — продолжил он, уже увереннее. — Командует десятками дружинников.

Сарн вытер руки. Повесил тряпку на край бочки и, не поворачиваясь, спросил:

— Ты сказал, что я не пойду в рабство.

— Да, — кивнул я.

— А если отец уже подписал? — Он говорил ровно, глядя в стену. — Если там уже печать, кровь, всё как положено? Клятву не отменишь.

— Отменишь, если тот, кому клялись, сам её отпустит.

Сарн обернулся.

— Вельты? Отпустят? — Он засмеялся, коротко, зло. — Ты их не знаешь… тем более сейчас, когда в городе твориться такое. У них на счету каждый человек и… если они участвовали в том, что происходило, то потеряли многих и захотят восстановиться. Тем более после того как все знают, что я мёртв.

— Но ты жив, — хмыкнул я. — И та, которую они похоронили… тоже и она мне должна.

Сарн постоял ещё, сжимая и разжимая красные пальцы, и пошёл одеваться. Белые рубахи сели на нас так, словно их шили на кого-то другого. На Тавре рукава не доставали до запястий, на Варисе она висела, как на палке. Накидки Листьев мы натягивали медленно, неловко. Тавр вертел свою на вытянутых руках.

— Как в старые добрые, — хмыкнул он и закинул её на плечи.

Сарн коротко засмеялся. Четверо в белом… совсем как в первый вечер, когда меня впихнули в эту комнату, и Сарн требовал дань, а Тавр полез разнимать. Только Бренны рядом не было и ещё у меня под Источником сидело то, чего тогда ещё не существовало, и оно тихо тянулось к Одру, который стоял ближе всех.

Сжал засов. Воронка отпустила.

Когда вышли в коридор, за нами потянулись Стебли. Синара ждала у стены: договориться с бывшими не вышло, вперёд они её не пустили. Когда мы проходили, она шагнула мне навстречу и остановилась.

— Рейланд, я могу у тебя кое-что спросить? — спросила она тихо.

— Попробуй, — пожал я плечами.

— Ровэн говорил обо мне? О моей семье? Что сейчас с Великими семьями?

Передать слова главы или нет? Она всё равно рано или поздно узнает.

— Твой отец похоронил тебя неделю назад, — Одр оказался рядом. — Пустой гроб. Говорят, проводили пышно.

— А… — Синара захлопала глазами.

— Мертва ты, — повторил Одр медленно. — Отто простился с тобой и похоронил пустой гроб. Так понятно? Но провожали тебя пышно… можешь гордиться.

— Ш-ш-ш-т-т-о-о? — зубы у Вельт застучали.

— Вот же она трудная, — махнул рукой Одр и отошёл на пару шагов.

Глаза у Синары бегали, она морщила лоб и что-то просчитывала.

— Кого он поставил вместо меня? — спросила она.

— Не знаю, — пожал я плечами.

Она кивнула, но как-то уж очень медленно и тут же открыла рот, собираясь спросить ещё что-то, но колени у неё подломились. Успел подхватить её под локти. Она легче, чем казалась в своей важной осанке, когда она давила меня своим Источником на глазах у всего класса. Её голова мотнулась мне на плечо и Тавр, обернувшийся на шум, присвистнул. Сарн ничего не сказал, только поднял брови.

— Рейланд, — хмыкнул и покачал головой Одр. — От тебя девушки сознание теряют… ну что ты за парень такой?

Ребята заржали. Вот же… Шмыг! Это он на неё вывалил всё это, а я крайний? Нужно будет с ними ещё раз поговорить, а то, видимо, не дошло. Синара больше не была врагом, но своей тоже не стала. Она теперь… ресурс, который нам пока нужен.

Усадил её у стены. Тавр сунул мне ковш с водой из ближайшей бочки, и я плеснул ей в лицо. Синара дёрнулась, судорожно вдохнула, открыла глаза. Мокрые волосы облепили лоб.

— Что мне делать, Рейланд? — вдруг спросила она, сжимая мою руку. — Как мне теперь быть? Что дальше?

Ребята уставились на меня.

— Пока остаёшься рядом с нами, — пожал плечами я. — Что с тобой дальше делать… я подумаю.

Она подняла на меня глаза. Мокрые, злые, с чем-то ещё на самом дне и кивнула. Поднялась она уже сама, без моей руки, держась за стену, и ушла к Стеблям.

Сказал «подумаю», вот только думать-то не хотелось. Мне ещё о судьбе Синары переживать?.. Нет уж, хватит с меня и ребят, и того, что творится в городе. Унижать её я не собирался, но и волноваться о ней тем более не планировал. Девочка из великой семьи, пусть сама и придумывает. Как она там говорила, встречая нас в зале Стеблей? Настоящие Стебли растут через боль и долги. Вот пусть и растёт.

Еду принесли, когда за окнами начало темнеть. Двое старших учеников втащили котёл с похлёбкой, корзину с хлебом и бочонок воды. Похлёбка была жидкой, с крупой, с какими-то корнями, без мяса. Хлеб вчерашний, местами с плесенью по краю, которую срезали ножом.

Ели молча и жадно. Двадцать шесть человек сидели на полу и на лежанках, склонившись над мисками, и звук стоял такой, будто в комнате паслось стадо. Ниса макала хлеб в похлёбку и жевала, закрыв глаза. Кайд вылизал миску дочиста. Брам попросил добавки, и старший у котла молча налил.

— Кто в караул первый? — спросил вдруг кто-то из Дарговых, когда миски опустели.

На него обернулись.

— Какой караул? — Сарн даже не поднял головы. — От кого?

— Ну… — парень замялся. — Просто… как раньше.

— Мы в школе, — отрезал я. — За дверью старшие. В корпусе учителя. Спи.

Он постоял ещё, будто ждал, что кто-нибудь всё-таки встанет. Никто не встал. Он лёг.

Одр устроился на соседней лежанке. Лёг на спину, закинув руки за голову, и какое-то время лежал так, не шевелясь.

— Отто жив, — произнёс он тихо в темноту, чтобы слышал только я.

— Угу, — ответил я.

— И даже дочь похоронил. С почестями. — В голосе у него не было ничего, ни злости, ни насмешки. — Мою мать никто не хоронил…

Ответить на это было нечего.

— Зато теперь у нас есть дочь, которую он похоронил, — продолжил Одр так же ровно. — И которая обязана тебе больше, чем ему.

Повернул голову, в темноте лица не разглядеть, только смутный край скулы.

— Не сейчас, — произнёс я.

— Не сейчас… — согласился он и отвернулся к стене.

Ночь пришла быстро. Темнота навалилась сразу, и в ней было слышно, как двадцать шесть человек ворочаются, вздыхают, укладываются. Никого не назначили. Никто не сидел у входа с копьём на коленях, не прислушивался к шагам и не будил следующего. Казалось бы, радоваться. Только было странно, будто из-под ног вынули ступеньку.

Илса во сне шарила рукой по полу рядом с собой, видимо, искала лук, а когда нашла, то сжала пальцы на древке и затихла. Варис спал, как убитый, впервые за все эти дни. Тавр храпел. Кто-то из Стеблей плакал, тихо, в подушку, потом перестал. А я лежал на своей старой лежанке и смотрел в потолок. Ровэн сказал: «Сегодня станет ясно, останется Школа Равновесия или нет».

Что значит «не останется»? Школа не дом, её не снесёшь. Корпус, двор, стены. Её не сожжёшь до конца, как сарай. Значит, речь не о стенах. Тогда о чём? О том, кто будет здесь командовать? О том, что через неделю над этими воротами повесят чужой знак и нас, в белых накидках, выставят на улицу?

Мне некуда больше идти, и, возможно, это та проблема, которую я слишком долго избегал. Я в городе, но что дальше? Должна была быть школа, которая, оказывается, может исчезнуть. Скалец, скорее всего, знает про то, что я жив, и скоро придёт: теперь в городе меньше власти и порядка. Ещё и Сейна… Путь открыто враждовал с Равновесием, и если что-то снова случиться, то в этот раз меня никто не вытащит.