В окне второго этажа дрогнула занавеска, мелькнуло лицо, белое, и сразу пропало, а ставня с той стороны захлопнулась так поспешно, что щёлкнула о раму.

— Люди есть, — хмыкнул Одр. — Значит, не всех убили.

— Прячутся… — Тавр облизал губы. — От кого прячутся-то?

На перекрёстке, далеко справа, через улицу прошли шестеро в кожаных куртках с серыми повязками и не остановились. Один повернул голову, задержал на нас взгляд, оценивая, и отвернулся.

— Опять дружина, — произнёс Варис. — А стража где? Где хоть один стражник? Ворота, улицы, всё ведь их… Всегда было их.

— Да что тут творится? — не выдержал Сарн.

Запах дыма здесь стоял гуще, чем на поле. Пожарище где-то близко, за домами, уже не горит, просто тлеет, и пепел оседал на всё тонкой серой пылью, на подоконники, на камень и плечи. Провёл пальцем по рукаву, посмотрел. Обычный пепел. Древесный.

Крик раздался, когда прошли третий перекрёсток. Короткий, женский, оборванный, словно кричавшей зажали рот. Колонна дёрнулась. Тавр развернулся всем телом, Сарн уже держал меч, сзади лязгнуло железо у Дарговых.

— Стоять, — рявкнул я. — На месте.

Проулок открывался слева, узкий, между двумя глухими стенами, с бельевой верёвкой поперёк. Оттуда слышались шаги, быстрые, сбивчивые, шлёпанье босых ног по камню, а за ними тяжёлые, сапожные, и кто-то хохотнул.

Она вылетела из проулка. Женщина, лет тридцати, босая, тёмные волосы растрёпаны и прилипли к мокрому лицу. Платье разорвано от ворота до пояса, она держала края кулаком у горла, и сквозь пальцы виднелась кожа в красных пятнах от чужих рук. Она не смотрела, куда бежит. Влетела прямо в колонну, почти в наконечник моего копья. Отвёл его в сторону в последний миг, так что она ударилась плечом о древко и чуть не упала.

Следом выскочили четверо.

Встали. Все сразу, будто налетели на стену. Передний ещё продолжал движение, с вытянутой рукой, которой собирался схватить её за волосы, и рука так и повисла в воздухе.

Ростки. Вторая ступень, третья, у одного четвёртая. Рваньё вместо одежды, у двоих ножи, у третьего дубинка с гвоздями. Небритые лица, глаза красные и шальные, как у пьяных. Взгляды метнулись по колонне, по оружию, по жетонам в кулаках, и стали растерянными.

Смотрел на них и не понимал. Это что за чушь?.. Мы точно городом не ошиблись? Средь бела дня по улице гонят полуголую женщину, а дружина в двух кварталах проходит мимо. Тот, что с дубинкой, прищурился на меня. Потом его взгляд опустился ниже, к копью в моей руке, к тёмному древку с металлической рукоятью, и задержался на нём.

— Это он, — произнёс он хрипло. Потом громче, уже срываясь: — Это он! Тот, за кого десять зелёных!

Передний обернулся к нему, снова на меня и на двадцать с лишним человек за моей спиной. Они тут же побежали. Все четверо, обратно в проулок, толкаясь плечами, под бельевой верёвкой, и тот, с дубинкой, всё орал на бегу, пока голос не утонул за поворотом:

— Он здесь! Здесь! Скалецу! Доложить Скалецу!

Тавр дёрнулся было за ними, но я выставил копьё поперёк дороги. Проулок узкий, за поворотом могло ждать ещё десять человек, а у меня за спиной стояла колонна. Четверо всё равно уже увидели меня. Убить их раньше, чем слух доберётся до Скалеца, мы не успеем.

Шаги затихли. Опустил копьё. Пальцы древко отпустили не сразу, пришлось разжимать их по одному. Внутри стало как-то тесно. На моём лице нет шрамов, волосы темнее, даже свои не сразу узнали, а эти… Копьё выдало.

— Да какого шалха здесь творится⁈ — заорал Тавр.

Женщина вздрогнула от его голоса и съёжилась у стены, по-прежнему держа ворот у горла.

— Вы… — она подняла на нас глаза и уставилась так, будто мы были страннее тех четверых. — Вы что? Кто? Откуда?

— В Руинах, — ответил Варис. — На экзамене.

— И ходите тут? Так просто?

— Что? — переспросил Сарн.

— Вы что, не знаете? — она хватала воздух. — Вы правда не знаете?

— Говори, — кивнул я.

— Все… — она мотнула головой. — Все друг друга. Сначала там, у площади, где Совет, потом по всему… Кричали, горело, всю ночь горело, и днём, и потом опять. Люди бежали, кто куда, а за стенами… А потом из Клина полезли. Все сразу. Как шмыги из подвала, когда вода. И никто их больше не держит, никто, никого…

Она говорила быстро, глотая слова, пока пальцы на вороте белели.

— Мужа на Медной улице… Соседку с дочкой… Старика Тарпа из лавки… Я пряталась, пять дней пряталась, у меня вода кончилась, я только вышла… — она осеклась. — Теперь не выйти. Ворота держат, никого не выпускают, кто пытался…

— Сектанты? — тихо спросил Варис.

Женщина замерла.

— Что⁈

— Это были сектанты? Секта? — продолжил Варис.

Она смотрела на него, и лицо у неё медленно менялось.

— Какие сектанты? — прошептала. — Здесь… здесь ещё и сектанты?

Она дёрнулась вдоль стены, прочь.

— Тихо, — понизил я голос, оставаясь на месте. — Мы не секта. Кто убивал?

— Не знаю! — она попятилась. — Я не видела! Разные! Все против всех!

Она отлетела на два шага, обернулась, ещё раз оглядела колонну тем же диким взглядом и побежала, босиком, посередине улицы, к перекрёстку, не оборачиваясь больше ни разу. Платье у неё на спине висело клочьями.

Какое-то время никто не говорил.

— Я не понимаю, — мотнул головой Тавр. — Что значит все на всех? Это секта была или нет?

— Она вообще ничего толком не сказала, — поморщился Сарн. — Только хуже всё стало.

— Нижний Клин… — Варис смотрел в проулок. — Клин полез наверх. Какого шалха? Его же держат. Его всегда держали.

— Скоро узнаем, — выдохнул я и посмотрел на улицу.

Чем дальше мы шли, тем меньше всё это походило на нападение одной силы. У ворот стояла дружина вместо стражи. Нижний Клин вышел наверх. На стенах остались следы разных техник, а люди прятались от любых накидок. Город не захватили… он, судя по всему… раскололся — только я пока не понимал, кто ударил первым и сколько сторон ещё продолжает драться.

— Идём, — кивнул. — Посередине улицы.

Колонна двинулась. На этот раз никто не отставал. Дальше мы увидели сгоревший дом, от которого остались почерневшие стены и груда углей посередине. Опрокинутая повозка без колёс, перегородившая пол-улицы. Стена, вся в мелких выбоинах, будто в неё долго бросали камни, только выбоины были ровные, оплавленные по краям. Чья-то накидка на мостовой. Путь. Сеф увидел её, сбился с шага и долго смотрел, проходя мимо.

Я узнал этот квартал. Через два поворота будет площадь с колодцем, за ней длинная улица вверх, а в конце нас будет ждать белая стена Равновесия. Ходил тут к Школе Пути, когда нёс два зелёных за библиотеку, и раньше, в тот день, когда направлялся к Сандзо и чувствовал, как за спиной сжимается облава.

Колодец на площади был завален. Кто-то побросал в него доски, бочку, мешки, и сверху всё засыпал камнями. Сарн глянул на меня. Тоже понял: питьевую воду так не заваливают, если не боятся, что в неё что-то кинут.

— Если нас тут считают мёртвыми, — сказал он вдруг негромко, только для пятёрки, — то отец уже подписал… а это значит, он уже раб, а скоро и я.

— Мы не знаем, считают ли, — попытался успокоить Варис.

— Две недели, — повторил Сарн. — Ни одного человека за нами. Считают… Вот тебе и экзамен. Выбрался, выжил и стал рабом.

— Потом, — перебил я его.

Улица шла вверх, и на подъёме колонна растянулась сама собой, хотя никто этого не хотел. Белую стену увидел издалека. Сначала отпустило в груди, потому что стена стояла целая, белая, и только потом заметил, чего не хватает.

Ворот. Левая створка лежала во дворе плашмя, сорванная с петель целиком, и петли торчали из каменных столбов, вывернутые, как пальцы после драки. Правая висела косо, на одном нижнем крюке, вмятая внутрь, и посередине в ней была дыра, через которую мог бы пролезть человек. Камень у входа почернел. Перед воротами, на плитах, на столбах, на самой стене… Кровь. И не полосами, как в городе, здесь её было столько, что она лежала тёмной коркой, и в ней отпечатались сапоги, много, в разные стороны.