Хм… Если Скалец не найдёт кого-то серьёзного, то сейчас я смогу с ним справиться. Может быть, найти его и решить эту проблему раз и навсегда? Возможно. Мысли перетекли к Королю Нижнего Клина. Почему он их не удержал? Или не захотел? Или ему просто было не до Клина?

Хотя, возможно, оттуда полезли, когда школы ослабели, а городская стража исчезла. Теперь ему куда проще хозяйничать в городе, хотя он и до этого умудрялся пугать Узлов и даже Сердцевин.

Перевернулся на бок.

Весовой Лес…

На этих словах у Ровэна замерли пальцы, а Мейна сказала: «дом». Там глава Пепельного Сева, которому триста лет и там же те, кто, по словам Ровэна, сильнее секты, и они давно хотят разрушить город.

Арт, сын старосты Финея, рассказывал у костра каравана: в Весовом Лесу сотни поселений, и почти каждый там Сердцевина, а многие уже Ядро. Город когда-то пошёл на них войной и проиграл. Стал меньше, а на месте, где шли самые тяжёлые бои, остались Руины, в которых мы провели две недели.

Выходит, та война не кончилась и просто ушла под землю? Тогда почему Город до сих пор торгует с Весом? А что, если это что-то другое? И Воронье Крыло просто держат за горло?

И тут в голову пришла настолько холодная мысль, что меня даже зазнобило. А что, если Мейна успела кому-то рассказать в секте, что нашла «идеальный сосуд» для их главы, что тогда… за мной снова придут? Мейна не вернулась, Краст тоже. Значит, в следующий раз пришлют того, кто вернётся. Сердцевину, но уже не выжатую досуха, или Ядро.

Шалх!

Глаза слиплись сами, последнее, что услышал, был храп Тавра. Проснулся, когда за окном едва посерело. Ни крика, ни шагов, ни треска ветки. Ничего. Именно это и разбудило.

Утром за нами пришёл старший с перевязанной головой. Встал в дверях, оглядел комнату, в которой двадцать шесть человек в белом сидели, лежали и зевали, и неловко кашлянул в кулак.

— В лечебную. Все. Потом есть.

Он избегал смотреть мне в глаза, да и повязка у него на голове была свежей, белой. Вчерашнюю, наверное, сменили.

Лечебная занимала то же крыло, что и раньше. Только дверь была новой, сколоченной из грубых досок, и с одной стороны в стене зияла дыра, заделанная щитом из столешниц. Внутри пахло травами, кровью и чем-то кислым. Все лежанки были заняты. На полу, на сложенных накидках, лежали ещё. Кто-то стонал, другие спали.

Печати лекарей светились тут и там, тускло, неровно. Между ранеными ходили трое старших учеников в закатанных до локтя рукавах и девчонка лет семнадцати с подносом мисок. Вот только настоящих целителей не было.

Варис оглядывался, вытягивая шею.

— А где Сорра? — спросил я у старшего, который подошёл к нам с охапкой бинтов.

Он был худой, длинный, с тёмными кругами под глазами и руками, которые не переставали двигаться, даже когда он стоял на месте.

— Погибла… — ответил он, не отрываясь от бинтов. — Лечила наших во дворе, когда ударили второй раз. Прямо на ступенях.

Тавр рядом шумно втянул воздух.

— А Кайр? — спросил я.

— Тоже… его разрезало от техники надвое.

И он пошёл дальше, к Варису.

Кайр… тот, кто бросил меня в первый вечер на растерзание комнате. Злости на него у меня давно не осталось, но и места внутри, куда положить его смерть, тоже не нашлось. Она так и повисла.

— Эстер жив, — бросил через плечо старший, разматывая повязку Вариса. — Если вам интересно. Ранен, но встал и злой, как шалх.

— Твари… — прошипел Тавр.

— Зато Путь потерял больше. Говорят, у синих больше половины подохло.

Это сказал раненый, лежавший у стены с перевязанной ногой. Парень из старших Равновесия, лицо серое, губы в корке. Сказал, наверное, чтобы себя утешить.

Сеф стоял в двух шагах от его лежанки, в белой накидке Листа, которую он всё-таки надел. Он медленно повернул голову и ничего не ответил. Старший с бинтами промолчал, тогда Сеф развернулся и вышел из лечебной и Илса направилась за ним.

Варису сняли старую повязку, посмотрели на рану, поцокали языком, приложили к боку плоский серый камень с печатью и дали проглотить мутно-зелёную пилюлю. Ссадины, сбитые ноги и порезы почти не трогали: мазь, повязка, свободен. Тавру старший пощупал руку, хмыкнул, сунул в ладонь горькую тёмную горошину и велел жевать.

— Пилюль мало, — бросил он, когда Брам попросил такую же. — Получат те, у кого хуже, а для тебя только мазь.

Дошла очередь и до меня. Старший кивнул на табурет.

— Ты тот, кто удар Хеда принял? Вчера, во дворе?

Хед?.. Значит, так звали Узла с бородой.

— Наверное, — выдавил я улыбку, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

— Рубаху задери.

Он ощупал мне грудь и надавил на рёбра, грудину и под ключицу. Нахмурился.

— Дыши.

Я дышал.

— Глубже…

Старший отступил на шаг и смотрел на мою грудь так, будто ждал, что она сейчас посинеет и провалится.

— Хед бил Резью, — пробормотал он. — Я знаю её силу, ей он стену в Пути пробил. А у тебя… — он снова надавил на грудину. — Даже синяка нет.

— Покров, — бросил я, начиная переживать, что меня прямо тут схватят.

— Покров, — повторил он без выражения. — Покров у Ростка… это всё объясняет.

Я пожал плечами, а он подождал, не добавлю ли я чего-нибудь. Не добавил.

— Ладно, — махнул он рукой. — Следующий.

Шалх… Я не думал, что слухи так быстро распространяются. Может, поэтому Карн пытался меня вчера на чём-то поймать? Когда я вышел из лечебной и прислонился к стене, ожидая остальных.

Столовая уцелела. Половина её крыши провалилась, но под второй половиной столы стояли целые, длинные, как раньше. Только раньше за ними сидели сотни, толкались, ругались за место ближе к котлам. Теперь занято было три стола. Корни сидели отдельно, в углу. Ещё несколько старших — и мы, двадцать шесть в белом, вместе. Пустые столы тянулись в обе стороны. Вымытые и с мисками, сложенными стопками на краях.

У котла стояла та же толстая женщина, что и раньше. Я её помнил, она когда-то шлёпала нам на тарелки кашу так, что брызги летели на стол, и ругалась, если кто-то просил больше.

Каша сейчас перед нами была густая, с маслом, ещё и хлеб свежий, даже тёплый. Мясной отвар в кружках, жирный, с плавающими кусочками. Тавр съел свою миску за двадцать пульсаций. Встал, пошёл к котлу. Женщина глянула на него, потом на пустые столы позади него. Зачерпнула полный половник, подумала и добавила ещё половину.

— Ешь, — проворчала она. — Теперь хватает.

Тавр взял миску, кивнул и пошёл обратно. Сел и начал есть уже медленнее, а за нашим столом стало тихо. Никто не радовался, все поняли, почему теперь хватает.

Ниса отламывала хлеб маленькими кусками и прятала один в рукав, потом заметила, что я вижу, покраснела и вытащила его обратно. Сарн мазал на хлеб масло толщиной в палец. Айлет держала кружку с отваром обеими руками и просто нюхала, не отпивая. Дарг ел и пересчитывал своих глазами, не переставая жевать.

Тавр сходил за третьей миской.

— Ты же лопнешь, — предупредил его Сарн.

— Не лопну.

— Лопнешь. Бездонный ты Нурр.

— Ну тогда отойди, и я тебя не обрызгаю! — огрызнулся сын дружины и начал запихивать в себя еду.

И тут же поперхнулся кашей. Закашлялся, покраснел, ткнул в Сарна ложкой и не смог ничего сказать, потому что кашель перешёл в смех. Сарн тоже засмеялся, сначала криво, потом уже нормально. Варис хрюкнул в кружку, кто-то из Дарговых подхватил, а Айлет, не выпуская кружки, улыбнулась краем губ.

Смеялись недолго, пульсаций десять, и за это время столовая снова стала столовой. Обычной, где орут, толкаются и смеются с набитым ртом, а не местом, где доедают еду погибших.

Сбор объявили, когда солнце встало над стеной двора. Старшие обошли столовую, лечебную и корпус, кричали в каждую дверь одно слово: «Во двор». Во дворе убрали стекло, сгребли его к стене блестящей грудой. Борозду, распоровшую плиты, засыпали камнями и землёй, но она всё равно читалась тёмной полосой посередине.