Я прочёл эту строчку два раза.

Никто не остановил станцию, никто не полез через ограду, никто не пришёл жечь. Тридцать один человек уже больше семнадцати часов сменял тут друг друга на морозе ради того, чтобы ничего не случилось. Ничего и не случилось.

Я обошёл с разводящим все три поста и обошёл не затем, что не верил, а затем, что хотел увидеть.

У береговых ворот часовой стоял так, что видел и калитку, и угол забора, и это было правильно и написано не мною, а тем штабс-капитаном, который вчера злился, а нынче расставил людей лучше, чем стояло у меня в бумаге. На угольном дворе часового переставили на два шага влево, к самому пролому, и в постовой ведомости об этом была вторая оговорка. У напорного отделения было теплее всего, и там стоял самый молодой.

И всё-таки я стоял во дворе, у гудящей котельной, и мне было хорошо.

Мне было хорошо первый раз с Рождества, и я даю себе в этом отчёт: человек рад тому, что его бумага лежит на месте и её исполняют, — а не тому, что кто-то спасён. Спасать было не от кого. Но лист был, и по нему стояли люди, и стояли не как попало, а как написано.

— Ваше высокоблагородие.

Ефрейтор смотрел на ворота.

За воротами, на Шпалерной, шли трое, и шли быстро, и один придерживал другого под локоть, а третий нёс шапки — свою и чужую.

— С Знаменской, — сказал ефрейтор. — Третьи с полудня.

Ефрейтор не оборачивался.

— Что там?

— Стреляли, ваше высокоблагородие. С полудня и стреляли.

К Знаменской я вышел в третьем часу, и всё было уже кончено.

Площадь была пустая, и пустота неровная: середина вытоптана дочиста, до чёрного камня, а по краям, где снег остался, он был испятнан и разъезжен полозьями. У памятника стояли конные, шагах в двадцати друг от друга, и лошади не переступали, опустив головы.

На площади подбирали.

Работали двое городовых и дворники с Гончарной, и работали не спеша, уборочным шагом: подходили, брали за плечи и за ноги, несли к ломовым саням и клали в сани рядом. Пристав ходил с книжкой и что-то отмечал, и всякий раз, отметив, поднимал два пальца, и это, должно быть, значило — считаю.

Я подошёл к нему и назвался.

— Сколько у вас вышло?

— Тридцать восемь, — сказал он, не поднимая головы. — Может, сорок к вечеру. Ещё вон под аркой смотрят.

— А раненых сколько?

— Раненых столько же примерно. Тех развезли.

— Куда развезли-то?

— Кто куда. — Он захлопнул книжку. — Ваше высокоблагородие, я вам вот что скажу, чтоб вы после в бумаге не ошиблись. Я считаю тех, кого мы с камня подняли. Кого унесли свои — тех не считаю. Не могу.

Он сказал это, не поднимая головы. Говорил он это сегодня не первый раз, и это было слышно.

— А те, кого развезли, — сказал я. — Их вы записали?

— Тех записал, кого при мне грузили. Восемь человек. — Пристав опять открыл книжку и показал мне страницу, не выпуская её из рук; страница была разграфлена карандашом, и в третьей графе против каждой строки стояла закорючка. — Вот. А вон тот автомобиль пришёл сам, без меня, забрал четверых и уехал, и я даже не знаю чей.

— А не спросили чей?

— Спросил. Мне сказали — санитарный. — Он захлопнул книжку в третий раз. — Их там студенты сидели и барышня в косынке. Что я им сделаю?

К саням подвели вторые, порожние.

Я смотрел, как их кладут. Клали аккуратно, вплотную, и один дворник поправлял им головы, чтобы не свешивались через грядку, и делал это той же рукой, какой минуту назад брал за сапоги. Второй дворник ходил и собирал с камня то, что осталось: шапки, один валенок, чью-то рукавицу на верёвочке, какие вяжут детям, — и складывал в мешок из-под соли.

Мешок он потом отнёс к саням и положил сверху.

— А мешок куда пойдёт?

— Это в участок, — сказал дворник. — Опознавать по вещам будут. Половина без документов ходит, ваше высокоблагородие. Кто ж в воскресенье паспорт берёт.

На верхней ступени вокзального крыльца сидела женщина и не плакала, а смотрела на площадь, и рядом с ней стоял городовой, и они молчали вдвоём, и молчали давно.

В лазарет на Выборгскую я попал к пяти, и попал с задних ворот, — с парадного было не пройти.

Задние ворота — половина ворот: одна створка с калиткой, выходящая в проезд между корпусами. Правило там завела Вера с осени. Лежачих вносят через них. Без записки от конторы и без имени. Ходячий идёт кругом, к парадному, и там его записывают как положено.

Во дворе стояли трое саней и чей-то автомобиль без номера, с брезентовым верхом, и около автомобиля курили двое студентов в санитарных повязках. Носилки шли в калитку одни за другими. Внутри, в коридоре, лежали на полу вдоль стены, мест не было с трёх часов.

Веру я нашёл в конце коридора, у окна, с тетрадью на подоконнике.

Она не подняла головы.

— Сорок три, — сказала она.

— Что — сорок три?

— Внесённых. С полудня. — Она дописала строчку и провела черту. — Из них четверо умерли тут. Двоих отвезли к Виллие — живот, тут нечем. Один встал и ушёл сам, я его записала и вычеркнула.

— Откуда их к тебе везут? Стреляли на той стороне.

— С Литейного и носят. Через мост, на руках и на санях. — Она не отвлеклась от строчки. — В городские не берут. Там сперва запишут. А записанного из больницы просто так не выпустят. Вот и везут через реку к нам.

— Кто им это сказал?

— Никто не говорил. Сами знают.

— Имена ты пишешь или нет?

— Пишу, кого знаю. — Она наконец обернулась. — Пятерых знаю по заводу. Остальных — приметы и час.

Я взял у неё тетрадь.

Обыкновенная грошовая тетрадь в клетку. Графы начерчены от руки, по линейке, черта идёт ровно, а строчки торопливые. Час. Откуда внесён. Кем внесён. Рана. Что сделано. Имя, если есть.

Ни одной графы «свой» или «чужой» не было.

— Тут двое городовых. — Я дошёл до середины.

— Трое. Третий на четвёртой странице.

— И ты их считаешь вместе со всеми.

— Я их лечу вместе со всеми. — Она забрала тетрадь обратно. — Тетрадь одна, Николай Петрович.

Полицейский чин пришёл в седьмом часу, и пришёл не один.

Помощник пристава, немолодой, в шинели, обмётанной понизу солью, и с ним городовой, и с ними бумага. Требование: сообщить сведения о поступивших с огнестрельными ранениями, с указанием звания, имени, места жительства и обстоятельств.

Вера стояла в дверях перевязочной и не выходила.

— Сведений я вам не дам.

— Дадите. — Помощник пристава сказал это устало. — Сегодня или завтра, а дадите. Вы обязаны.

— Кому именно обязана?

— Закону, сударыня.

Я вышел из-за её плеча и назвался, и он посмотрел на мои погоны и стал говорить со мной, что было для него легче и для меня удобнее.

— Обязана, — повторил он. — При огнестрельном ранении.

— Кому именно обязана? — повторил я за ней.

— То есть как это — кому?

— Вы сказали — закону. Закон говорит, кому. — Я достал книжку с выписками; за неделю она стала главным моим оружием, и это самое смешное, что со мной случилось за войну. — Устав врачебный. Призванный для подаяния помощи врач должен доводить до сведения следователя о всех значительных ранах и повреждениях, имевших или могущих иметь смертельные последствия.

Помощник пристава молчал.

— Следователя. — Я закрыл книжку. — Не участка. Судебного следователя. Вы для этого закона — сторона, которая в сутки сообщает о происшествии ему и прокурору, а он уже вызывает судебного врача. Вы не тот, кому доносят. Вы тот, кто передаёт дальше.

— Мне велено собрать сведения.

— Вам велено. Ей — нет.

Он подумал. Он думал долго и без злобы, и я видел, что он перебирает не статьи, а то, что ему скажут в участке.

— А спросит у меня следователь?

— Тогда следователь и придёт. И придёт по своей форме, и спросит по своей форме, и на его вопрос ответят.

— Хорошо, — сказал помощник пристава.