— Допустим и это.

— У вас уже есть перечень частей, на которые в этом городе рассчитывают. Он составлен в январе, части в нём названы поимённо, и разделён он между шестью полицмейстерами. Я его не видел, но он есть: план охраны без перечня частей не пишется.

— Договаривайте.

— Если сверх этого перечня у меня просят фамилии — значит, перечню больше не верят.

Сабуров накрыл бумагу рукой и не убрал её.

— Это вы повторите под протокол?

Я молчал.

— Не повторите. — Он убрал руку. — Стало быть, вы этого не говорили. И я не слышал. И ещё, Николай Петрович, чтоб вы понимали, во что вам это станет.

— Слушаю вас.

— С нынешнего дня я не могу вас никуда представить. Ни к чему. Ни на строевую, ни на отдельное поручение. Не оттого, что я против, — оттого, что при всяком представлении спросят, отчего он в феврале не дал списка, и мне придётся отвечать, а отвечать я буду одним: записано, что вы отказались. Отчего — не записано.

— Вы полгода просились в часть. Вы туда теперь не попадёте. Не завтра и не летом.

— Я это понял.

— Не уверен, что поняли до конца. Вы не наказаны. Вас просто больше некуда двигать, и на вас это не написано нигде, и жаловаться не на что.

— Дальше ничего. Список я не напишу.

— Хорошо. Я передам, что вы отказались.

Он придвинул к себе чернильницу и переставил её на палец левее.

— А теперь ответьте мне для меня одного. Если бы вам нужно было знать наверное — не список, а знать, — как бы вы это узнавали?

— По трём вещам. Кто вооружён. Где размещён. И кто стоит рядом.

— Разъясните по порядку.

— В запасном полку винтовок меньше, чем людей, и заметно меньше. Кто вооружён, тот и может исполнить, прочие не могут физически. Кто живёт отдельно от роты, тот меньше слышит роту. И третье: человек в цепи смотрит не на толпу, он смотрит на соседа. Поставьте рядом двоих, которые исполнят, и третий исполнит. Поставьте рядом одного, который не хочет, — и не исполнят все трое.

Я договорил и увидел, что Сабуров записывает.

Он не писал весь разговор. Он взял перо на третьей фразе.

Из комиссии я вышел в первом часу и до двух мерил Литейный из конца в конец.

У моста стояли конные городовые и не пускали не всех подряд. За мостом, на той стороне, стояла толпа, и была она не такая, как вчера: вчерашняя шла, а эта стояла и разговаривала.

Я подошёл к краю, где стояли пятеро мужчин в рабочем.

— … а он пишет: мука есть.

— Так мука-то есть.

— Ну и что же с того.

— Значит, придерживают. Значит, кому надо, тому отпускают.

Я вмешался не по чину и не по делу.

— Это можно проверить.

Они обернулись все пятеро.

— Как проверить-то?

— Книгами. В продовольственном отделе управы накладные: сколько пришло на станцию, сколько ушло в лавки, по какой лавке и в какой день. Это не тайна, это отчётность. Пойдёмте сейчас, вам покажут, и вы сами сложите.

Они переглянулись, и никто не двинулся с места.

Тот, что говорил про придерживание, посмотрел на меня внимательно и без злобы, и в этом взгляде было то, чего я не ждал: он мне поверил. Он поверил, что книги есть, что в них правда и что их покажут.

— Не пойдём мы туда.

— Отчего же не пойдёте?

— А чего мы там увидим? Что всё сходится. У них всегда сходится. Оттого и стоим.

Кулак в кармане я разжал через квартал.

За полгода я построил себе ремесло на том, что число можно проверить и что проверенное число убеждает. Первую половину у меня не отняли.

В казарму я приехал в четвёртом часу, и Рожнов встретил меня во дворе словами, которых я не ждал.

— У меня забрали половину учебной команды. Утром, в девятом часу.

— Куда именно взяли?

— В распоряжение начальника района. Шестьдесят человек с винтовками и с патронами. Расписки нет: приказано устно, через адъютанта.

— А роты ваши не тронули?

— А роты не тронули.

— Дайте мне ключ от цейхгауза.

Он посмотрел на меня и дал.

В цейхгаузе было холоднее, чем на дворе, и пахло ружейным маслом и мешковиной.

Каптенармус, пожилой, с наградной медалью на будничной гимнастёрке, сперва не понял, чего я хочу, а поняв, обиделся: у него всё числилось по книге, и книга была в порядке, и он мне её тут же и подал.

— Книгу вашу я смотреть не стану, — сказал я. — Я считать буду.

Считали мы сорок минут. Полные ряды я брал числом по гнёздам, неполные — поштучно; каптенармус проходил впереди, показывал пустые места и снимал только крайнее ружьё, чтобы за ним не оказалось второго. Я вёл палочки, и оба мы молчали, потому что при счёте разговаривать нельзя.

Вышло тысяча триста две штуки.

Из них триста двадцать стояли отдельно, в углу, под рогожей, и я спросил отчего.

— К ним обойм нет, — сказал каптенармус. — Стрелять можно по одному патрону. В книге они числятся годными.

— И правильно числятся. Они годны.

— Годны, — согласился он. И, помолчав: — Только я бы с ними на улицу не пошёл.

На девять тысяч семьсот с малым человек — меньше полутора тысяч винтовок, а с обоймами и того меньше.

Учебная команда вооружена вся.

Я вышел во двор, и Рожнов ждал там же, где я его оставил.

— Ну, что вышло?

— Тысяча триста две.

— Знаю. — Он провёл ногтем по краю кармана. — Я вам скажу, что вы сейчас думаете. Взяли тех, у кого есть винтовка и кто живёт отдельно от роты. Это не наряд. Это отбор.

— И вы теперь знаете, что́ о прочих думают.

— Я это знал и раньше. — Он посмотрел на казарму. — Я не знал, что об этом знают наверху так же точно, как я.

Из дверей вышел Костюченко и остановился, увидев нас.

— Павел Ефимович, — сказал Рожнов, не оборачиваясь, — тебя в команду не взяли.

— Не взяли меня. — Он не двинулся.

— А отчего не взяли, знаешь?

— Знаю. Я сам из эвакуированных. И до армии в мастерской работал.

Он сказал это и не стал ждать, чтó ответят, а спросил сам:

— Ваше высокоблагородие, а вы бы меня взяли?

Рожнов в его сторону не повернулся.

Я стоял и думал, и думал я не про то, взял бы или нет, а про то, что ответ у меня есть и он неправильный: взял бы, потому что этот исполнит, если решит, что надо, и не исполнит, если решит, что не надо, и в обоих случаях сделает это молча и до конца. Он был бы в моём списке первым, если бы я его писал.

— Не знаю, Павел Ефимович.

— Это вы честно. — Костюченко надел шапку. — А те, кто брал, знали.

Рожнов застегнул карман.

— Покуда команды нет, караулы стоят по-прежнему и стоят по узлам: водокачка, склад, ворота. Ни одна пара не выходит на улицу. Если придёт приказ восстановить порядок — я его исполню так: буду держать свои узлы.

— А если спросят, отчего не вышли?

— Отвечу: держал то, что мне указано держать. Слова в приказе общие, и каждый понимает их по себе.

К четырём я был на Знаменской.

Толпа стояла у памятника, и с постамента говорили. Что говорили, я с моего места не разбирал.

Между толпой и Лиговской стояли казаки. Полусотня, в рассыпном строю, лошади мордами к толпе.

Городовых на площади не было. Мне сказали после, что городовых прогнали: лошади шарахнулись от свиста и от кусков льда. Я застал следующее.

Офицер, молодой, привстал на стременах и подал команду.

Полусотня не двинулась.

Я стоял шагах в сорока и слышал команду ясно; её слышали и они, потому что двое передних тронули поводья и тут же отпустили.

Он подал её второй раз, громче, и на этот раз обернулся вахмистр и что-то ему сказал, коротко и не по уставу — не возразил, а объяснил, — и офицер выслушал и больше команды не подавал.

Что сказал вахмистр, я не разобрал. Но я видел лицо офицера, когда тот договорил, и лицо было такое, какое бывает у человека, которому только что сообщили вещь, известную всем, кроме него.

Из толпы закричали «ура» — и кричали не оратору.