Одно было ясно наверняка: из‑за пружин и винтов в Петербург не возят. Девятнадцать строк о заводской мелочи разобрали бы в Туле, и полковник Третьего отделения над ними сидеть не стал бы. Но через ту же книжку шли казённые стволы, а это уже совсем другие деньги и другие люди. А главное – в рапорте Аверкиева лежала моя тетрадь. Вот из‑за неё меня и везли через половину России. Пружины просто оказались самым удобным местом, чтобы начать разговор.

Поезд тем временем тронулся. За окном медленно поплыли огни станции, вагон слегка покачнулся, а затем колёса застучали ровнее. Аверкиев достал бумаги и вновь принялся их просматривать. Я же устроился поудобнее, положил узелок рядом и вскоре уснул. Проснулся уже утром. За окном занимался серый рассвет, а напротив по‑прежнему сидел Аверкиев. Глаза у него выглядели так же устало, как накануне, и шинель была застёгнута на все пуговицы.

В Петербург мы прибыли утром, но до Третьего отделения добрались далеко не сразу. Сначала Аверкиев занимался какими‑то бумагами на вокзале, затем нас пересадили в экипаж и повезли через город. Я старался запоминать дорогу, хотя особого смысла в этом пока не видел.

Здание на набережной Фонтанки ничем особенным не выделялось. Разве что возле входа стоял часовой, а люди, проходившие через двери, предъявляли бумаги. Неподалёку виднелся Цепной мост, который я успел рассмотреть, пока Аверкиев разговаривал с дежурным офицером.

Внутрь меня провели без задержек. Сначала мы оказались в длинном коридоре, затем в канцелярии, где за несколькими столами трудились писари. Один из них поднял голову, когда Аверкиев положил перед ним бумаги, сверил что‑то с журналом и велел подождать.

Я устроился на предложенной лавке. Жандармы остались возле двери, а штабс‑ротмистр прошёл в соседний кабинет. Вернулся он минут через двадцать и коротким движением предложил следовать за ним.

За следующей дверью обнаружился довольно просторный кабинет. Большой письменный стол стоял возле окна, вдоль стен тянулись шкафы с папками и книгами. На одном из шкафов висел небольшой замок, другой был заперт двумя. Похоже, здесь к сохранности бумаг относились не менее серьёзно, чем на заводе к готовому оружию.

За столом сидел полковник лет пятидесяти. Мундир на нём был аккуратно застёгнут, бумаги разложены ровными стопками, а письменные принадлежности стояли так, чтобы до каждой можно было дотянуться, не двигая остальные. Даже промокательная бумага лежала точно возле чернильницы.

Полковник дочитал лежавший перед ним лист, отложил его и посмотрел на меня:

– Иван Тимофеевич Курбатов?

– Я, ваше высокоблагородие, – ответил я.

– Семнадцать лет. Мастеровой Тульского оружейного завода. Замочник, – прочитал полковник.

– В этой строке ошибка, ваше высокоблагородие, – поправил я. – На заводе я не числюсь. Работаю в мастерской купца Голутвина по заводским подрядам. Начинал замочным подручным, теперь веду собственную оружейную систему.

Полковник задержал на мне взгляд и сделал на полях короткую помету.

– Об оружейной системе мы ещё поговорим, – сказал он. – Не стану скрывать, вы здесь из‑за неё. Ради пары рублей казённой мелочи вас из Тулы никто бы не повёз. Но прежде мне нужно понять, с кем я имею дело. Поэтому начнём с дел постарше.

Аверкиев занял место возле двери. Его рапорт уже лежал на столе, и по пометам на полях было видно, что полковник прочёл его до моего появления.

Я ожидал вопросов о тетради, однако полковник достал другой лист, сложенный вдвое.

– Знаком вам человек по имени Мокей? – спросил полковник. – Фамилия в показаниях имеется, но сейчас меня интересует, знаете ли вы его лично.

– Знаком, ваше высокоблагородие, – ответил я.

– Кто он? – уточнил полковник.

– Скупщик, – объяснил я. – Торговал железом и оружейными частями. Раньше я носил ему мелкие детали, а он рассчитывался хлебом.

Полковник чуть приподнял брови:

– Вы решили не ждать вопроса?

– Я знаю, о каких записях пойдёт речь, – ответил я. – Мокей уже показывал мне свою книжку.

– Вот как, – произнёс полковник, разворачивая лист. – Тогда слушайте.

Он придвинул бумагу ближе и начал читать, отчётливо произнося даты и названия деталей.

– Двадцать третьего числа: пружина замочная, одна штука, получено за неё хлебом. Двадцать седьмого числа: спуск, одна штука, расчёт также хлебом. Далее: два винта, плата хлебом, – прочитал полковник.

Он остановился и провёл пальцем ниже по листу.

– Всего здесь девятнадцать подобных записей, Курбатов, – продолжил полковник. – Мокей утверждает, что детали приносили вы и что взяты они были с казённого завода. Признаёте?

– Что носил ему заводскую мелочь, признаю, – ответил я. – Что получал за неё хлеб – тоже. Но каждую дату и каждую деталь по памяти подтверждать не стану. Если это выписка из тех девятнадцати строк, которые показывал Мокей, спорить с ними я не буду.

– Отчего же брали? – спросил полковник.

– Дома голодали, ваше высокоблагородие, – я встретил взгляд полковника. – Это объясняет, зачем я брал. Но железо от этого моим не становилось.

Полковник поднял перо, однако писать не начал:

– Вы понимаете, что сейчас признались в хищении казённого имущества?

– Понимаю, ваше высокоблагородие, – ответил я. – Мокей принимал, но выносил я. За своё отвечу.

– И ни одной записи оспаривать не намерены? – уточнил полковник.

– Своего – нет, – сказал я. – Но прошу записать точно: я носил мелкие замочные части. Стволов, ствольной полосы, целых замков и деталей с казёнными клеймами Мокею не продавал. Чужого на себя не возьму.

– Вы ещё и условия ставите? – спросил полковник.

– Не условия, ваше высокоблагородие, – покачал я головой. – Прошу только не соединять две разные вины в одну. Девятнадцать старых строк мои. Казённые стволы и сталь – нет.

Полковник наконец коснулся пером бумаги:

– Обычно люди вашего возраста начинают объяснять, что их заставили, обманули или вовсе перепутали с кем‑то другим, – заметил он. – Вы же сразу подтверждаете всё, что может быть обращено против вас.

– Не всё, ваше высокоблагородие. Только то, что действительно сделал, – я кивнул на выписку. – Винты и пружины брал. Стану отрицать – поймаете на лжи. А когда речь дойдёт до стволов, которых я не трогал, с чего вам будет мне верить?

Перо полковника остановилось. Он посмотрел на меня, затем дописал строку и перевернул лист.

Читать дальше он, однако, не стал.

– Допустим, – произнёс полковник. – Но признание вам невыгодно.

– А зачем мне отрицать то, что было? – удивился я.

– Хотя бы потому, что одной Мокеевой книжки для обвинения мало, – ответил полковник. – Записи делал сам скупщик, никем они не заверены, а передача каждой вещи отдельно не подтверждена. Мокей теперь сам находится под следствием. Откажетесь от его слов – и каждую пружину придётся доказывать особо.

Я посмотрел на выписку. Полковник не оправдывал меня и не подсказывал ответа. Он проверял, стану ли я хвататься за первую лазейку.

– Тогда книжке не верьте, ваше высокоблагородие, – я не стал увёртываться. – Проверяйте её.

Полковник впервые за весь разговор оторвался от бумаг:

– Продолжайте.

– Мои девятнадцать строк я уже признал, – объяснил я. – Но в той же книжке есть не только винты и пружины. Там записаны казённые стволы, которые проходили через Мокея. У некоторых стоят номера.

– И что дадут эти номера? – спросил полковник.

– По номеру найдётся пробное клеймо и браковочный лист, – заметил я. – Потом книга списания, книга вывоза и человек, которому ствол продали. По одному листу это ещё разговор. Если число повторится в трёх книгах и на самом железе, получится уже дорога вещи от завода до покупателя.

Я дал полковнику время записать, но он пока не притронулся к перу.

– Приёмщик Ковригин имел дело с Мокеем, – продолжил я. – Только через него шла не мелочь, которую таскал я. Шли стволы и хорошая ствольная полоса. Поэтому верить книжке целиком не нужно. Проверить целиком – нужно. И мои строки, и его. Одним порядком.