Голутвин посмотрел на меня, затем на Наталью Гавриловну.

— Бумаги мои.

— Подлинники останутся у вас. — Я повернулся к Наталье Гавриловне. — Если вы согласитесь выписать числа, даты и номера листов и заверить выписку. А понадобятся генералу сами книги — здесь и покажем.

Наталья Гавриловна подняла черновик:

— За числа подпишусь. За обвинение — нет.

— Так и нужно. — Я кивнул на лист. — Вы подтверждаете лишь записи.

Голутвин ещё раз перечёл расчёт.

— Отнесёшь, Курбатов, — решил Голутвин. — Моего имени первым не называй. Если генерал спросит прямо — не ври.

— Так и сделаю, Афанасий Петрович, — ответил я.

Наталья Гавриловна придвинула чистый лист и начала переписывать расчёт набело. Голутвин поднялся, дошёл до двери, но остановился.

— Возьмёшь моего кучера, — сказал Голутвин. — Имя покупателя я дам. Он у меня задаток оставлял.

— Записку генералу напишу я, — кивнул я.

— Сам и пиши, — согласился Голутвин. — Моей руки там пока не нужно.

В записке я не упоминал ни кражу, ни приёмщика. Просил генерала принять меня с расчётом Натальи Гавриловны и пригласить к тому же часу владельца ружья — обязательно с самим ружьём и распиской Мокея.

Записку отвёз кучер. К вечеру он вернулся с ответом: генерал примет меня после обедни, а покупателю пошлёт отдельное приглашение.

На следующий день после обедни голутвинский кучер привёз меня к городскому дому генерала. Это был не тот загородный дом, где мы испытывали ружья. Для человека его положения дом выглядел скромно и содержался в таком порядке, что даже трости у двери стояли носками в одну сторону. В кабинете за стеклом тянулся шкаф со старым оружием.

Дверь открыл седой усатый денщик.

— Пожалуйте, Иван Тимофеевич, — сказал денщик.

У генеральского стола уже сидел тот самый молодой господин, который в воскресенье был в венгерке. Сегодня он был одет проще. Ружьё лежало у него на коленях, а на столе рядом белела развёрнутая расписка. Значит, генерал прочитал мою записку и успел отдельно вызвать владельца.

— Поставь Ивану Тимофеевичу стул, — распорядился генерал.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — ответил денщик.

Я сел и разложил бумаги в том порядке, в каком их следовало проверять: расчёт Натальи Гавриловны, дворовый журнал, список дат и номеров браковочных листов, затем схему с размерами стволов. Ружьё и расписка оставались у покупателя.

Теперь ни один вывод не требовал, чтобы генерал верил мне на слово.

— Ружьё привезли без изменений? — спросил я молодого господина.

— Как вы и просили, — ответил молодой господин. — Даже не чистил.

Он положил двустволку на стол и подвинул её ко мне.

Я начал с замков. Они были охотничьи, парные, изготовленные отдельно от стволов. Ни заводских меток, ни признаков нашей подрядной работы на них не осталось. По замкам происхождение ружья установить было нельзя.

Я переломил двустволку и поднял стволы к окну. Возле дула сохранились неглубокие следы прежних нарезов. При первом осмотре у экипажа я лишь заметил их; теперь при ровном свете они проступили отчётливо.

— Эти стволы прежде стояли на казённых шестилинейках, ваше превосходительство, — сказал я генералу. — Потом каналы расточили под гладкие. Почти все нарезы сняли, но у самого дула развёртка прошла не до конца.

— Только по этим следам определили? — спросил генерал.

— Нет, ваше превосходительство, — покачал я головой. — На казённой части сохранилось заводское пробное клеймо, наружные размеры тоже сходятся. Нутромер покажет третье: нынешний канал шире шести линий и расточен по всей длине.

Генерал протянул руку.

— Дайте нутромер, Иван Тимофеевич, — попросил генерал.

Я передал ему инструмент. Генерал промерил первый ствол у казны, посередине и возле дула, затем повторил то же со вторым. После этого поднял двустволку к окну и долго рассматривал остатки нарезов.

— Бывшие шестилинейные стволы, расточенные в гладкие, — заключил генерал. — Здесь вы правы.

— Но это ещё не доказывает, что они из той самой списанной партии, — добавил я. — Пока установлено только происхождение. Партию должны подтвердить даты, клейма и заводские книги. А расписка покажет, через чьи руки ружьё попало к нынешнему владельцу.

Генерал положил нутромер рядом с распиской.

— То есть вы принесли мне не обвинение, а начало цепочки? — спросил генерал.

— Цепочку, которую можно проверить без моего слова, ваше превосходительство, — ответил я.

Я вернул ружьё молодому господину.

— Вы, сударь, стреляете из казённого ствола.

Тот рассмеялся.

— Вот так покупка, мастер.

И посмотрел на ружьё уже иначе, а улыбка быстро исчезла.

Я снова разложил бумаги. В прежней жизни при разборе серьёзного отказа доказательство почти всегда выглядело одинаково: несколько записей от разных людей и в разные дни. Каждый писал о своём, а потом строки сходились в одной точке. Здесь чужих записей было две: лист Натальи Гавриловны и расписка покупателя. Третья лежала где-то в заводских книгах. Мой журнал и мои размеры только показывали, куда смотреть.

— Порознь это ничего не доказывает, ваше превосходительство. Лист показывает: забракованное большей частью списано в лом. Куда оно ушло на деле, лист не показывает. Ружьё показывает, что казённые стволы ходят у Мокея, но не как они вышли за ворота; замки на нём и вовсе не наши. Журнал — это моё слово, а оно тут ничего не весит. Вместе же видно одно: где искать. В браковке, в книге вывоза лома и у Мокея, а спросить там мне нечем.

Генерал посмотрел на лист Натальи Гавриловны:

— Кто подписывал брак?

— На листах подпись одна, ваше превосходительство. Лист у вас в руках.

Он опустил глаза, прочитал и положил лист обратно, не изменившись в лице:

— Писать буду не в Тулу: здесь письмо первым делом прочтут те, о ком речь.

Он снял с чернильницы крышку:

— Приказывать я не вправе, Иван Тимофеевич, я в отставке. Доведу до сведения и попрошу сверить. Распорядятся там.

Он придвинул бумагу и начал писать. Писал генерал долго. Я сидел напротив и текста не видел. Когда он закончил первый лист, повернулся к молодому господину.

— Напишите своей рукой, когда купили ружьё, у кого и за сколько. Укажите, что и расписка, и само ружьё находятся у вас. Только то, что знаете сами.

— Извольте.

Тот взял перо, написал быстро, перечитал и подписался. Генерал положил его лист рядом со своим и протянул чистый мне.

— И вы, Иван Тимофеевич. Своей рукой: что видели и что у вас в журнале. Без выводов.

Я взял перо. Вот теперь цена стала настоящей: если ревизор дойдёт до Мокея, ему в руки может попасть и книжка, а в ней девятнадцать старых строк. Тот Ванька таскал Мокею детали и кормил этими деньгами дом. Но первым слово нарушил Мокей — во вторник, через пять дней после того, как обещал больше не брать и не продавать казённые стволы. Своего слова ему я больше не был должен, но книжка от этого никуда не исчезла. Не подпишу — и всё продолжится. Двор будет второй раз платить за железо, которое уже однажды сделал, расценок будут резать, а человек, закрывший свою недостачу именем моего отца, останется на приёмке. Подпишу — ревизор может открыть книжку с моей страницы. Выбирать приходилось между чужой кражей и своей.

Мокеева книжка оставалась опасной, но уже не безвыходной. Если до девятнадцати старых строк доберутся, я знал, как из них выпутаться. Значит, отступать и оставлять чужую кражу без ответа не было причины.

Я начал писать только то, что видел: даты из журнала, количество вернувшегося брака, клеймо, следы нарезов, размеры каналов, место и день, когда осматривал ружьё. Внизу поставил:

«Тульскій мѣщанинъ Иванъ Тимоѳеевъ Курбатовъ».

Генерал прочитал мой лист до конца и поднял на меня глаза.

— Ревизор станет спрашивать и с вас, Иван Тимофеевич, — предупредил генерал. — Вы это понимаете?

— Для того и подписал, ваше превосходительство, — ответил я. — Всё, что написал, можно проверить. Если мои числа не сойдутся — отвечу я. Если сойдутся — отвечать придётся тем, кто подписывал списание.