Голутвин снова посмотрел в журнал. Теперь напротив тринадцати переделок стояли сорок рублей. Все последние месяцы я считал штуки и часы. Для производства этого хватало, пока вопросом было найти причину. А вот для хозяина единица была другой. Рубль сводил в одно железо, время и чужие руки. Если одна цифра начинала расти, спорить с ней становилось сложнее, чем с десятком отдельных переделок.

— Железо на опыты Афанасий Петрович ещё спишет, — сказала Наталья Гавриловна. — Но свои вечера вы пока отдаёте даром.

— Пока это опыт, — ответил я. — Если результат повторится на следующей партии, это уже будет новый порядок работы. Тогда посчитаем и мои часы.

Наталья Гавриловна медленно кивнула.

— Для мастера важна причина, для хозяина — цена, — сказала она.

— В журнале будут обе, — ответил я.

— Тогда вас начнут понимать обе стороны — и мастера, и хозяин, — уважительно заметила Наталья Гавриловна.

Голутвин забрал со стола какой-то лист.

— Журнал пока оставь здесь, Курбатов, — сказал он. — Наталья Гавриловна сведёт остальные переделки. Я скоро вернусь.

Голутвин вышел во двор. Через несколько минут за дверью стукнула щеколда, и в контору вошла девушка моих теперешних лет, со свёртком и связкой ключей в руках.

— Папенька, вы ключ от кладовой опять…

Она увидела нас и остановилась. Голутвина в комнате уже не было. Пока мы считали, он успел выйти во двор.

— Афанасий Петрович сейчас вернётся, — сказала Наталья Гавриловна.

Девушка положила свёрток на край стола. Я как раз собирал журнал и вместе с ним потянул свой сложенный лист. Он раскрылся. На нём остался набросок пятки боевой пружины, который я делал перед последней пробой. Сбоку — два вида и поперечное сечение.

— Это не просто рисунок, — задумчиво сказала она. — Здесь поперечный разрез.

— Верно, — подтвердил я. — Рисунок показывает, как пружина выглядит. Разрез — почему она ломается.

Девушка подошла на полшага ближе.

— Вы сами его сделали? — уточнила она.

— Сам, — признался я. — Начерчено грубо, зато трещину я по нему убрал.

— Я видела такие в папенькиных книгах, — сказала девушка. — Только там подписи французские.

— Железу подписи безразличны, — заметил я. — Оно ломается там, где ему оставили слабое место.

Девушка подняла на меня глаза и едва заметно улыбнулась. В этот момент за дверью послышались шаги Голутвина. Она выпрямилась.

В контору вошёл Голутвин и протянул ладонь.

— Лиза, ключ от кладовой, — сказал он.

— Между книгами опять лежал, папенька, — ответила девушка и передала ему связку.

Голутвин убрал ключи в карман, а Лиза перед уходом ещё раз взглянула на раскрытый чертёж.

Я сложил лист обратно и убрал его вместе с журналом, а Наталья Гавриловна уже открыла следующую книгу.

— На следующую субботу журнал опять оставьте, — сказала она. — Я переделки сразу в расход сведу.

— Оставлю, — ответил я и вышел из конторы.

Вечером дома я положил на стол шпилечный патрон. Один из тех, что остались после московских ружей Голутвина.

Пелагея возилась у печи, а Дуня уже спала. В избе было тихо, и впервые за долгое время мне не требовалось считать, сколько работы осталось до утра.

Я покатал патрон между пальцами: папковая трубка, латунное донце и капсюль внутри. Сбоку торчала шпилька, по которой бил курок. Работал он до тех пор, пока с ним обращались бережно. Бумага набирала влагу, после выстрела раздувалась, иногда рвалась при извлечении. Для охотника, который хранит патроны в коробке и стреляет несколько раз за день, это терпимо, а солдату это уже помеха.

Шпилька тоже мешала. Такой патрон нельзя было бездумно бросить в сумку вместе с десятком других. Нельзя ронять как попало: удар придётся ровно туда, куда не надо.

Я положил патрон на лист и набросал рядом его профиль, затем зачеркнул бумажную часть. В прежней жизни это называлось унитарным патроном. Здесь слова не было, а вещь уже почти была: оставалось сделать её целиком из металла. Не изобрести всё заново, а убрать то, что мешало. Если гильза будет металлической, она сама при выстреле раздастся в патроннике и закроет газу дорогу назад. После падения давления немного сядет и позволит себя вынуть. По крайней мере, должна.

Дальше задача раскладывалась проще: нужен ствол, который открывается сзади, и запирание, способное удержать давление. Нужен патрон, который не требует отдельной возни с порохом, пулей и капсюлем перед каждым выстрелом. Первые две вещи я мог сделать, а вот с третьей было сложнее.

Я перевернул патрон и постучал ногтем по латунному донцу. Латунного листа в городе сколько хочешь. Самовары, посуда, накладки, разные мелочи, а ленты, из которой тянут гильзу, здесь нет. По крайней мере, я её не видел. И спрашивать в лавке, годится ли их лист на гильзу, было бессмысленно. Лавочник продаст то, что лежит на полке. Мастер по самоварам скажет, как металл гнётся под его молотком. А мне требовалось другое. Значит, пригодность придётся устанавливать самому.

Я взял второй лист и начал считать уже иначе: не детали, а рубли. Сколько уйдёт на латунь, на сталь для инструмента. Какое количество вечеров съест изготовление пуансонов и матриц. Много ли испорченного металла можно позволить себе до того, как это станет слишком дорогим.

Покупать целый лист ради одной пробной полоски смысла не имело, а пробовать надо было несколько: самоварный, посудный, старые обрезки — каждый на сгиб и под зубилом. Разное, из разных рук, собирал на ярмарке Мокей. Он сам про это обронил, когда приходил торговаться о замках.

Наталья Гавриловна была права в одном: количество хорошо показывало, где работа идёт не так, а рубль — во что обходится ошибка. Но я знал ещё одну цену, которой не было места в купеческих книгах.

Через одиннадцать лет начнётся новая война с турками. Если история не свернёт раньше, русская армия встанет под Плевной, и за отставание оружейного дела придётся платить уже не серебром.

Я провёл ещё одну черту. Делать сразу винтовку смысла не было. Она потребовала бы хорошего ствола, другого прицела, большего давления и слишком многих решений одновременно. Если что-то не сработает, я даже не сразу пойму, что именно.

Охотничье ружьё было проще. На нём можно проверить запирание и на нём же испытать гильзу. И если я сделаю обычное ружьё, только с открывающейся казённой частью, никто не станет спрашивать, зачем замочному подручному понадобилась казнозарядка.

Я снова посмотрел на патрон Лефоше. Шпильку пока можно оставить, потому что она уже работала. Менять одновременно и гильзу, и способ воспламенения было бы глупо. Сначала надо доказать одну вещь: выдержит ли цельный металл то, что сейчас держали бумага и латунное донце, а остальным заниматься позже.

Я сложил лист пополам. Завтра снова будут стволы, мерки, субботний журнал и чужие заказы, а этот лист к ним не относился. Ни чужого клейма на нём, ни чужой фамилии, ни назначенного срока. Спросить за него было не с кого, кроме меня.

Утром Голутвин вышел во двор раньше обычного. Это уже само по себе заставило людей поглядывать в его сторону. Обычно он появлялся, когда работа шла полным ходом, а тут остановился возле конторы и дождался, пока Никанор Лукич подойдёт ближе.

— Осенью из Петербурга комиссия будет, — сказал Голутвин. — По переделочным системам. Смотреть станут, что у нас и на заводе делают.

Ложевщик, проходивший мимо с заготовкой, сразу замедлил шаг.

— К нам-то зачем? — усомнился он. — Они небось на казённый завод поедут.

— На завод поедут обязательно, — подтвердил Голутвин. — А потом по частным дворам. У кого найдётся что показать, к тому и будут присматриваться.

У соседнего верстака кто-то присвистнул.

— Если заказ нам отдадут, работы на года хватит, — сказал он.

— Сначала пусть его дадут, — отозвался другой. — Комиссий этих сколько было.

Никанор Лукич только хмыкнул.

— В прошлом году тоже господа ходили, — напомнил он. — И до того ходили. Бумаги испишут, хозяев за столом послушают, а мы после их отъезда всё те же курки пилим.