— Это все переделки? — Голутвин остановил карандаш на середине страницы.

— За месяц, — ответил я.

Он начал считать вслух: сломанный крюк, повторная посадка, ось, замочная доска, боевая пружина. Некоторые повторялись по несколько раз.

Я стоял у края стола и слушал. Когда сам записывал каждую переделку, они не складывались во что-то заметное. Одна сегодня, две завтра, потом три дня ничего. Мастер переделал, деталь вернулась в ружьё — работа пошла дальше. На странице они выглядели иначе.

Голутвин дошёл до конца, перевернул лист и пересчитал ещё раз.

— Двадцать восемь за месяц. Это только переделки, без брака!

Он провёл пальцем вниз по одной колонке.

— А этих сколько? Пружинных.

— Тринадцать, — я заглянул в свою же запись.

— Почти половина. Одна деталь — и половина всех возвратов.

Голутвин постучал ногтем по строке.

— Пружина стоит грош, а ружьё из-за неё не стреляет.

С этим спорить было трудно. Саму пружину заменить недолго, но если она ломалась уже на собранном замке, приходилось снимать замок, разбирать его, подбирать новую, пригонять, собирать обратно и снова проверять. Грошовая деталь тянула за собой работу нескольких человек. Сплошные расходы.

Голутвин ещё раз просмотрел строки с боевыми пружинами.

— А раньше сколько их ломалось за месяц? — спросил Голутвин.

— До меня никто не считал, — ответил я. — Сломалась — заменили и забыли. Поэтому и казалось, что дело пустяковое.

Я развернул журнал к нему и провёл пальцем по записям.

— Но теперь мы знаем: тринадцать пружин из двадцати восьми переделок, — продолжил я. — Почти половина. Сама пружина стоит грош, а после её поломки несколько мастеров снова разбирают и собирают готовое ружьё. Выходит, это самая дорогая деталь в журнале.

Голутвин посмотрел сначала на цифры, затем на меня.

— Для этого ты книгу заводил? — спросил он.

— Я заводил её, чтобы не спорить по памяти, — ответил я. — А она показала больше. Порядок не только отвечает на наши вопросы. Иногда он сам показывает, какой вопрос нужно задать.

— И какой вопрос она задала сейчас? — спросил Голутвин.

— Почему все продолжают менять пружины, если можно один раз найти причину их поломки, — ответил я.

Голутвин подвинул журнал ко мне.

— Найдёшь? — спросил он.

— Найду, — уверенно ответил я. — С сегодняшнего дня ни одной сломанной пружины не выбрасываем. Сравню места изломов, металл и закалку. Потом сделаю несколько новых и буду испытывать до отказа. Если все ломаются одинаково, причина тоже одна.

— А если причины разные? — спросил Голутвин.

— Тогда журнал их разделит, — ответил я. — Но гадать больше не придётся.

Голутвин несколько секунд молчал, затем закрыл книгу.

— Железо для опытов спишешь на двор, уголь тоже, — распорядился он. — Только дневную работу не останавливай.

— Не остановлю, — пообещал я. — Испытывать буду после смены. А через месяц эта же книга покажет, стало ли поломок меньше.

Голутвин кивнул и отдал мне журнал.

Ещё недавно хозяин платил мне только за готовые ружья. Теперь он выделял железо и уголь, чтобы я выяснял, почему весь двор теряет время. Значит, порядок уже перестал быть моей затеей. Он начал приносить достаточно пользы, чтобы Голутвин согласился за него платить.

Во дворе Никанор Лукич выслушал про тринадцать пружин без удивления.

— Они всегда ломались, — Никанор Лукич даже не отложил колодку. — У меня ломались, у отца моего ломались. У хорошего мастера реже, у плохого чаще, а совсем без этого не бывает.

Чуть позже Матвей сцепился с ложевщиком возле верстака.

— Крюк раза три переделывали, не больше, — Матвей отложил стамеску.

— Три? — переспросил ложевщик. — Да я один тебе их чуть не десять носил.

Они ещё немного поспорили, пока Никанор Лукич не оторвался от своей работы.

— Чего языками меритесь? У мерщика в журнале погляди. Он каждую переделку туда тащил.

Матвей сразу пошёл к столу приказчика, а я продолжил проверять мерку. Через минуту за спиной зашелестели страницы.

— Нашёл, — Матвей повёл пальцем по строке. — Тринадцать.

Ложевщик повернулся к нему.

— Чего тринадцать-то? — не понял ложевщик.

— Пружин боевых, — Матвей тыкал пальцем в запись. — Тринадцать за месяц.

— Так мы с тобой про крюк спорили, а не про пружины.

Матвей перелистнул обратно:

— И крюк здесь же. Пять раз за месяц, все записаны.

Ложевщик хмыкнул:

— И ни тебе три, ни мне десять.

— Выходит, так, — ответил Матвей.

Он закрыл журнал и вернул его приказчику.

У соседнего верстака ложевщик сложил стружку в горсть:

— Вот тебе и книжка.

— Не книжка, — поправил его Захар Кузьмич, не поднимая головы от работы. — Книгу купить всякий может. Курбатов целый месяц каждую переделку собирал, пока вы по памяти считали.

Матвей усмехнулся.

— Мерщик, стало быть, не только железо поверяет, — сказал он. — Нашу память тоже проверил.

— И обе забраковал, — добавил Захар Кузьмич.

У верстаков рассмеялись. Я продолжил работать, не оборачиваясь. Ещё недавно мастера спрашивали, зачем двору мои плиты и записи. Теперь они сами объясняли это друг другу.

Я закончил с меркой и пошёл к замочному столу. Тринадцать сломанных пружин за месяц были лучше любой догадки. Теперь оставалось понять, ломались ли они тринадцатью разными способами или одним.

— С сегодняшнего дня сломанную боевую пружину не выбрасывайте, — сказал я приказчику. — Все складывайте мне.

К пружинам я добрался вечером того же дня. Днём времени на них не было. Текущая дюжина никуда не делась, всё ещё требовался двенадцатый ствол, а Голутвин разрешил тратить своё железо и свой уголь, но не рабочие часы. Поэтому после окончания работы я остался у кузнечного угла. На верстаке уже лежало несколько старых боевых пружин. Часть целых, снятых при переделках, часть сломанных. Почти все лопнули возле пятки, там, где широкая часть переходила в колено.

Сам принцип мне был знаком: пружину не цементировали, её надо было закалить, потом отпустить. Перекалишь — она станет твёрдой и хрупкой. Отпустишь слишком сильно — потеряет упругость. Нужное состояние ловили по цвету металла. На этом уверенность заканчивалась.

Какую именно сталь здесь брали, я не знал. Температуры назвать не мог. Время выдержки — тоже. Даже цвет, который я помнил по прежней жизни, без привычного освещения и одинакового металла был скорее направлением, чем ответом. С калибрами я уже проходил то же самое. Знать, что должно получиться, и уметь получить это из конкретного куска железа — разные вещи.

Первую пружину я сделал жёстче, чем следовало. Внешне она вышла вполне приличной. Я поставил её в замок, проверил посадку и взвёл курок. Раздался нехарактерный щелчок. Я разобрал деталь и достал две части. Излом прошёл возле пятки. Пришлось отложить обломки на край верстака.

На следующий вечер сделал вторую. Теперь ушёл в другую сторону. Нагревал осторожнее, отпуск остановил раньше, чем хотелось рукам. После сборки пружина работала мягче первой. Я начал взводить замок и считать. На второй сотне рука уже делала одно и то же без участия головы: взвёл, спустил, снова взвёл. К трёмстам звук изменился. Я остановился, поставил замок в ружьё и проверил удар. Курок дошёл до капсюля, но уже без прежней силы. Ещё несколько взводов сделали только хуже. Пружина не сломалась, а села. Я снял её и положил рядом с первой.

Получались две границы. Одна ломалась сразу. Вторая жила, но переставала делать то, ради чего была поставлена в замок. Между ними где-то находилось нужное состояние.

На следующий день работа двигалась быстрее. Теперь я уже знал, какой цвет мне точно не нужен с одной стороны и какой — с другой. Пружина вышла ближе к тому, что требовалось. После сборки курок взводился как положено, и удар оставался сильным. Сотню она прошла, затем вторую. Я перестал ждать отказа после каждого движения и просто продолжал считать. Пружина всё же лопнула, с тем же сухим щелчком.