— Тогда прекращаю заниматься плитами и возвращаюсь к ружьям, — ответил я.

— Договорились, — решил Голутвин. — Покажешь меньше переделок — продолжишь. Не покажешь — встанешь к верстаку.

— Покажу, — уверенно ответил я.

Когда хозяин ушёл, я вернулся к плитам.

Вышел непростой разговор, но в итоге мы договорились. Голутвин пришёл требовать отчёта, а ушёл, согласившись на мою проверку. Именно этого я и добивался.

Одну поставил на отдельную подставку возле своего верстака. На ребре провёл краской широкую полосу, чтобы никто случайно не унёс её в работу, после чего взял вторую плиту обеими руками и отнёс к колодочникам. Положил на свободный край верстака у окна. Матвей посмотрел на неё, но ничего не спросил. Третью я понёс к ствольщикам. Там тоже никто не заговорил. Только один мастер отодвинул в сторону железо, освобождая место. Я поставил плиту и вернулся к своему углу. Теперь одна оставалась у меня, а две другие лежали там, где ими должны.

Вечером я выложил на стол деньги, которые ещё утром отделил для дома.

— Всё, что откладывал на еду, здесь, — сказал я. — Третью плиту купил из денег, оставленных на железо.

Пелагея придвинула монеты к себе и пересчитала.

— И на дом отложил? — удивилась Пелагея.

— Как по-другому? — ответил я.

— Раньше ты считал иначе, — сказала Пелагея, имея в виду прошлого Ваню Курбатова до меня. — Только зачем тебе три плиты? Двух не хватило?

— С двумя не поймёшь, ровные они или просто одинаково кривые, — объяснил я. — Третья покажет, какая из них врёт.

— А с тремя точно узнаешь? — спросила Пелагея.

— Узнаю, — уверенно ответил я.

Пелагея снова пересчитала деньги и отложила часть на еду.

— До следующего расчёта дотянем, — решила она. — Четвёртая тебе точно не понадобится?

— Трёх достаточно, — заверил я.

— Ну и хорошо, — сказала Пелагея.

Она собрала деньги и встала из-за стола. Возле стены стоял старый сундук. Пелагея подняла крышку, пошарила внутри и достала свёрнутый холст. На его край была намотана узкая полоска ткани с несколькими отметинами.

— Мерка у меня на рубахи, — сказала Пелагея. — Эта в работе, обтрепалась уже. А та в сундуке лежит, я ею не крою. С неё новую снимаю.

Я посмотрел на полоску у неё в руках.

— Зачем вторая?

Пелагея повернулась ко мне.

— Так по чему же новую снимать? — спросила она.

Я ничего не ответил, понимая, что это то же самое, что получилось у меня, только на рубахах и задолго до моих плит. Одна вещь работает и понемногу меняется. Другая лежит отдельно и нужна затем, чтобы первую можно было восстановить. Пелагея убрала холст обратно.

Дуня сидела возле стола и до этого молча следила за разговором. Теперь она посмотрела на мои руки.

Краска въелась в складки кожи и под ногти. Отмыть её полностью за один вечер не получилось.

Дуня показала на мои пальцы.

— А это кровь?

— Краска, — ответил я.

Она придвинулась ближе.

— Ружья красишь? — спросила она.

— Нет. Краска показывает, где железо кривое, — улыбнулся я.

— А потом ружья будешь делать, как батюшка? — спросила Дуня.

— Потом ружья. — Я кивнул. — Обязательно.

— Тогда ладно, — сказала сестра.

Субботу я выбрал не потому, что любил порядок по дням недели. Просто к концу недели на верстаках успевало накопиться достаточно работы, чтобы проверка имела смысл. Утром я перенёс свою плиту ближе к проходу. Две рабочие остались в цехах. За неделю я успел сделать три вещи. Первая — образцовая мера. Раствор для неё я снял с бельгийца в понедельник, при обоих цехах, и вывел её от плоской опоры. В среду калил, в четверг притёр на чугунном обрезке с наждаком: после калки напильник её уже не брал. На плите проверил — легла ровно. Ещё сделал лекало на ложевую врезку и раздвижной нутромер для казённого среза: именно там по журналу чаще всего возвращали детали к верстаку.

Матвей пришёл сам. В руках у него была небольшая железная мерка.

— Эту тоже положи, — сказал парень.

— Положу, — ответил я.

Больше никто своих не принёс. Я начал с простого: лекало положил на плиту, слегка качнул. Стояло ровно. Потом сверил его с общей мерой и с бельгийцем. Следом пошёл нутромер.

Порядок был один и тот же: сначала выяснить, ровно ли стоит сама мерка, потом — тот ли размер она показывает. Плита показывала, ровно ли стоит мерка; размер по-прежнему задавало бельгийское ружьё. Когда очередь дошла до железки Матвея, он встал рядом. Я положил её на плиту, нанёс тонкий слой краски, притёр. Пятна легли равномерно.

— Мерка стоит ровно, — сказал я.

Я взял общую меру с гвоздя и свёл их. В этот раз не сошлись. Проверил ещё раз и получил тот же результат.

Матвей перестал смотреть на мои руки и посмотрел на свою мерку.

— Дай мне, — сказал он.

Я передал ему обе, и он повторил проверку сам.

— Вчера сходилась, — сказал Матвей и нахмурился.

— С чем? — спросил я.

— Со стволом, — ответил Матвей.

— Под какой ствол ты её правил? — спросил я.

— Под тот, что лежал у меня, — сказал Матвей.

Я посмотрел в сторону колодочного верстака.

— А колодок по ней сколько начал? — спросил я.

Матвей не ответил сразу. Повернулся к своему месту, пересчитал лежавшие там детали.

— Шесть, — сказал Матвей.

Я подошёл к ним. Работа была начата, но ни одна колодка ещё не ушла дальше.

— Эти шесть пока не трогать, — сказал я.

— Переделывать? — расстроился Матвей.

— Сначала проверим, — ответил я.

Я снова посмотрел на шесть колодок. Если бы они ушли дальше, каждую пришлось бы возвращать. Даже по полдня на одну — три рабочих дня. Теперь этих трёх дней не будет. Впервые за всё время я остановил ошибку до того, как она успела стать переделкой.

Матвей понял это и всё ещё держал свою мерку, словно ждал выговора.

— Я же сам принёс, — сказал Матвей.

— И правильно сделал, — ответил я. — Мерка подвела, не ты. Не принёс бы её — все шесть колодок пришлось бы переделывать.

Я снял с гвоздя старую общую меру. Та самая железка, на которой стояли зарубка Никанора, метка старого ствольщика Захара и моё «К». Сорок восемь ружей прошли через неё. Я положил её на плиту, и она качнулась. Совсем немного, но достаточно. Нанёс краску и снова притёр — показало смещение на одну сторону. Я достал образцовую меру. Колодочники и ствольщики ещё раз приложили её к бельгийцу — сошлась. Тогда я свёл старую с новой. Разница вышла на волос. Не от работы: калёному железу сорок восемь ружей ничего не делают. Старую повело ещё в горне, в июне. Для одной партии это было неважно: колодки и стволы мерили одной железкой, и ошибка у всех вышла общая.

— Эту снимаю, — сказал я, подняв старую меру. — На плиту она ровно не встаёт, а новую с неё снимать нельзя

Никанор Лукич сразу повернулся ко мне.

— Ты же по ней партию проверял, — нахмурился Никанор Лукич.

— Проверял, — ответил я. — И партию приняли: колодки и стволы шли по одной железке, кривизна у всех общая. А снимать с неё мерки цехам — каждая унесёт ту же кривизну. Образец будем беречь, а детали мерить рабочими.

— Кривой железкой, значит, нас гоняли, — усмехнулся Никанор Лукич.

— Зато сорок восемь ружей ушли в Москву, — возразил Захар Кузьмич со своего верстака. — И крюки мы больше не пилим.

Никанор Лукич посмотрел на него, но спорить не стал.

Захар Кузьмич подошёл к верстаку, взял старую меру из моих рук и положил её на плиту. Нажал сначала на один край, затем на другой. Мера качнулась.

Захар Кузьмич нахмурился, а я показал на плиту возле своего верстака.

— У бабки моей две мерки на рубахи, — объяснил я. — Рабочую она и рвёт, и мочит, а сундуковая лежит. По ней новую и снимает. Вот и эту будем беречь: по ней проверять рабочие мерки, а детали мерить рабочими.

Я положил новую меру на плиту.

Матвей посмотрел на плиту уже иначе. Новую общую меру проверили оба цеха. Никанор Лукич провёл на ней свою зарубку. Захар Кузьмич поставил рядом клеймо ствольщиков. Я взял узкое зубильце и вырубил на свободном месте букву «К». Теперь на мере стояли три знака: оба цеха подтвердили размер, а я отвечал за изготовление.