Полковник положил перед министром ведомость.

– По прошению самого мастерового сумму удерживают из его жалованья, – продолжил Ремезов. – Подтверждение из конторы получено. По этой части препятствий к новому поручению не имеется.

– А что с казёнными стволами? – задумался Милютин. – Удалось выяснить, как они попали к скупщикам?

– Пока нет, – ответил Ремезов. – Помимо тех девятнадцати записей, в книжке скупщика есть и записи о стволах. Книжка остаётся при деле. Мы затребовали заводские книги приёмки и списания, чтобы установить, откуда взялись эти стволы. Сведений о причастности Курбатова к их продаже у нас нет.

Я успел разглядеть итоговую сумму. Четыре рубля с небольшим. За девятнадцать строк, которыми Мокей столько времени держал меня за горло. Теперь долг вычитали из жалованья, а саму книжку проверяли целиком – вместе с теми записями, о которых скупщик предпочитал помалкивать.

Ремезов убрал ведомость:

– Есть ещё одно обстоятельство. В Крещенский сочельник Курбатову передали карточку иностранного торговца. Штабс‑ротмистр Аверкиев осмотрел её и отметил передачу в своей книге. Что вы ответили господину Дюмону, Курбатов?

– Ничего, ваше высокоблагородие, – ответил я. – Карточку получил, но ответа не посылал.

– Связаться с ним иным способом не пытались? – уточнил Ремезов.

– Нет, ваше высокоблагородие, – покачал я головой. – Ни писем, ни устных поручений не передавал.

– Дюмон? – недоуменно переспросил Милютин.

Председатель комиссии придвинул к нему арсенальную ведомость:

– Его торговый дом поставляет тот самый латунный лист из Льежа, ваше высокопревосходительство. Третьего января негоциант посещал арсенал по делам поставки и разговаривал с Курбатовым в присутствии служащих.

Министр задержал взгляд на подчёркнутой строке о привозном металле. Ремезов тем временем убрал запись Аверкиева в папку и достал мою потёртую тетрадь.

– Теперь о другом. «До Плевны одиннадцать лет», – прочитал он с последней страницы. – О Плевне вы уже говорили, Курбатов. Но почему эта запись у вас в тетради рядом с расчётами по оружию?

– Когда я работал над ружьём, ваше высокоблагородие, я думал о том, с чем наш солдат пойдёт в бой, – ответил я и повернулся к Милютину. – Если русской армии придётся наступать за Дунаем, турки могут встретить её за земляными валами. Наша пехота заляжет под огнём. А пройдёт дождь – солдат будет лежать в грязи, с мокрой патронной сумкой на боку. Вот для него я и делал ружьё, которое можно перезарядить лёжа, и патрон, который не размокнет.

– Это вы о своей системе? – спросил Милютин.

– В том числе, – ответил я. – Но дело не только в ней. Если солдату для заряжания приходится подниматься или выполнять слишком много движений, а патрон после дождя приходит в негодность, остальные достоинства оружия уже мало помогут.

Председатель открыл итоговую страницу журнала, где были записаны в том числе осечки подмоченных патронов Карле.

Ремезов постучал пальцем по последней строке тетради.

– Почему всё‑таки Плевна? – нахмурился полковник.

– Потому что она лежит на одном из направлений после переправы через Дунай, – ответил я. – Для наступления важны дороги, для обороны – места, где их можно перекрыть. На карте таких пунктов несколько. Этот я выделил.

– А одиннадцать лет? – напирал Ремезов.

– В тетради я намечал работы на годы вперёд, – спокойно объяснил я. – Для оружейного дела одиннадцать лет – не такой большой срок. Систему нужно разработать, проверить, наладить изготовление патронов, подготовить заводы и обучить войска. Я поставил себе срок, к которому такое оружие должно быть в армии.

Ремезов обратился к министру:

– В прежнем объяснении мастер говорил то же самое, – сообщил полковник. – Сведений о предстоящей войне или приготовлениях турецкой стороны не представил.

– Откуда у вас сведения о местности? – спросил Милютин.

– По картам и описаниям, ваше высокопревосходительство, – пояснил я. – Для настоящего военного плана этого недостаточно, но дороги, переправы и важные населённые пункты определить можно.

Министр взял карандаш и задумчиво повертел его в пальцах:

– А каким должно быть ружьё для такой войны?

– Казнозарядным, чтобы солдат мог заряжать его из любого положения, в том числе лёжа, – с охотой поделился я с великим военным деятелем своими идеями. – С прочным патроном, который не портится от обычной сырости и выдерживает переноску. Желательно с минимумом деталей, требующих постоянной замены, и с возможностью чистить оружие в поле без мастера.

Подумав, я добавил:

– И всё это должно одинаково изготовляться на разных заводах. Патроны должны подходить к ружьям независимо от места производства. Иначе после нескольких дней серьёзных боёв окажется, что исправное оружие есть, а стрелять из него нечем.

Милютин посмотрел на расчёты:

– Значит, опять возвращаемся к патронам.

– Без них ружьё бесполезно. Даже самое хорошее, – я пожал плечами.

Министр написал на свободном листе одно слово:

«Плевна».

Подчеркнул и положил карандаш рядом.

Этот человек ещё будет находиться при ставке возле того самого городка, когда русские войска столкнутся с укреплёнными турецкими позициями. Сейчас же перед ним лежали результаты испытаний двух ружей и расчёт производства, которого ещё не существовало.

Ремезов снова посмотрел на меня:

– Курбатов, вы понимаете, что всё это по‑прежнему не объясняет столь точный срок?

– Понимаю, ваше высокоблагородие, – честно сказал я. – Но другого объяснения у меня нет. Я не составлял военного донесения. Это мои планы по развитию оружия. Срок поставил для себя. Другого объяснения у меня нет.

Мне оставалось сказать ту часть правды, которую я мог открыть Третьему Отделению. Тетрадь я вёл для себя и действительно записывал в неё, что хотел успеть за эти одиннадцать лет.

Полковник перелистнул несколько страниц с записями о трёхлинейном патроне, новом порохе и самозарядном ружье:

– Всё это тоже относилось к тому же сроку?

– Для каждой разработки свой срок, – кивнул я. – Что‑то можно проверять сейчас, для другого ещё нет материалов и оборудования.

– Но вы всё равно это записывали, – заметил Ремезов.

– Чтобы понимать, что потребуется для дальнейшей работы, – ответил я. – Когда я начинал заниматься металлическими гильзами, в мастерской Голутвина тоже не было всего необходимого. Пришлось готовить приспособления, учить людей, устанавливать порядок проверки. Теперь арсенал изготовил сотню без моей помощи. С другими устройствами будет сложнее, но и для них сначала нужно определить, какие материалы, инструменты и станки понадобятся.

Ремезов закрыл тетрадь:

– Все записи сделаны вами лично?

– Да, – подтвердил я. – Это я говорил и на первом допросе.

– В протоколе отмечено, – кивнул Ремезов.

Милютин подвинул к нему лист.

– По Плевне остались вопросы, которые необходимо выяснить сегодня? – спросил министр.

– Нет, ваше высокопревосходительство, – ответил Ремезов. – Объяснение запишем и сверим с прежними показаниями. Если обнаружатся противоречия, потребуется дополнительный опрос.

– Тогда пока достаточно, – заключил Милютин.

Ремезов убрал тетрадь в кожаную папку:

– Тетрадь остаётся при деле.

Милютин вернулся к испытательному журналу.

– Здесь указано двенадцать выстрелов в минуту, – сказал министр. – Это установила комиссия?

– Нет, ваше высокопревосходительство, – ответил я. – Такой результат получили ещё в Туле, при первоначальной пробе. На Волковом поле проверяли, как ружьё выдерживает продолжительную стрельбу.

– Двенадцать выстрелов, – повторил Милютин. – И каждый раз заряжать вручную?

– Так точно, – подтвердил я. – Ружьё однозарядное. После каждого выстрела нужно открыть затвор, удалить гильзу и вложить новый патрон. Обученный стрелок успевает сделать двенадцать выстрелов за минуту. Но рассчитывать, что солдат будет постоянно поддерживать такой темп, нельзя.