До мастерской я добрался раньше Шаброва. Работа уже шла. За верстаками сидели трое, ещё двое возились у стены с готовыми замками. Мне достался крайний верстак у окна. Моим он, конечно, не был. У подручного здесь вообще мало что могло быть своим: инструмент выдавали на время, верстак занимали, пока выполняли порученную работу, а затем уступали следующему.

Днём это меня вполне устраивало. Для того, что я собирался делать, — нет. К вечеру мастерская пустела. Значит, появлялся свободный верстак. Но вместе с людьми исчезал и свет. А точить железки на ощупь я не собирался. Молодые глаза давали мне преимущество перед прежними, но видеть в темноте всё равно не умели.

Шабров появился минут через десять, прошёл вдоль верстаков, остановился возле одного из мастеров, молча осмотрел работу и только потом заметил меня.

Я дождался, пока он освободится.

— Пров Игнатьич.

— Чего?

— Мне по вечерам верстак нужен.

Шабров посмотрел на меня.

— Ночью в мастерской не сидят.

— Я мешать не буду. — заверил я.

— Мешать не будешь, но свечи мои спалишь.

Этого я ожидал. Бесплатного места не существовало ни в девятнадцатом веке, ни в двадцать первом. Различалась только форма оплаты.

— Я возьму дополнительные уроки. Чьи скажете, — предложил я.

Уроком здесь называли определённый объём работы, назначенный мастером. Я предлагал выполнять ещё и чужую норму — в обмен на право оставаться у верстака по вечерам.

Шабров несколько секунд молча разглядывал меня.

— Надорвёшься, — предупредил он.

— Не потяну — отберёте работу, — ответил я.

Шабров хмыкнул и отвернулся к ближайшему верстаку.

— Начнёшь сегодня, — решил он. — Пока у Федьки палец не заживёт, возьмёшь половину его урока. Остальную работу я тебе подберу.

— Сделаю, — согласился я.

Шабров не спросил, зачем мне понадобился верстак по ночам. Не поинтересовался, что я собираюсь делать при свечах после полного рабочего дня. Даже на свёрток с железом, который я оставил у своего места, не посмотрел. Это меня устраивало.

— Свечу сам гаси, — бросил он напоследок. — Спалишь мастерскую — платить будет нечем.

На этом разрешение было получено.

Если мои скобы окажутся полезны и другим мастерам, результат будет говорить за меня. Тогда мне впервые не придётся уговаривать людей поверить Ваньке Курбатову. А доверие здесь означало заказы, заработок и шанс вернуть фамилии доброе имя.

Сначала мне казалось, что тело семнадцатилетнего мальчишки должно переносить работу легче моего прежнего. В некотором смысле так и было. Спина не ныла после нескольких часов за верстаком, глаза не уставали от разглядывания мелких деталей, пальцы слушались. Только артельный урок рассчитывался не на то, сколько способен выдержать человек. Он рассчитывался на то, сколько тот должен сделать.

К обычной работе добавилась Федькина половина, потом Шабров положил рядом ещё заготовки. К полудню я перестал считать часы. К вечеру начал считать только готовые детали. Когда последний мастер ушёл, я остался один. Передо мной лежал законченный урок и то, ради чего я его взял, — свободный верстак.

На третий день кожа на большом и указательном пальцах правой руки лопнула. Мелкая металлическая пыль въелась в трещины и не вымывалась даже горячей водой. На левой ладони появился волдырь, который я вечером проколол, а утром снова взялся за напильник. Хуже всего было не это. После десяти часов одинаковых движений пальцы продолжали двигаться, но переставали чувствовать металл так, как мне требовалось. Приходилось останавливаться, разминать кисть и ждать. Потом снова работать, вставая днём за урок, а ночью — за верстак.

Шабров видел мои руки. Не заметить их он не мог. Но ни разу не спросил, что именно я точил после того, как остальные уходили.

Начать пришлось не с железа. Две заготовки я мог выточить хоть сегодня, только толку от них не было бы, пока я не знал, где именно провести границы. Проще всего было снять размеры с готовой замочной доски. Но тогда я лишь повторил бы конкретную деталь вместе со всеми её случайными отклонениями. Мне нужен был не размер одной доски, а размер, по которому следовало делать их все.

Готовое ложе нашлось в мастерской. Не новое — по дереву уже прошёл ложевщик, гнездо под замок было выбрано, но окончательной сборки ещё не делали. Замочную доску я взял из тех, что лежали у стены. Первый раз она в гнездо не вошла.

Я закоптил край над свечой, посадил, насколько получилось, вынул. Светлые места показали, где металл упирался в дерево.

Напильник снял совсем немного. Снова копоть и ложе. На третий раз доска вошла глубже. На четвёртый села почти полностью, но пришлось дожать большим пальцем. Я вынул её и снова прошёлся напильником. Торопиться здесь было нельзя. Снять металл можно было всегда. Вернуть обратно — уже нет.

Через несколько проходов доска села в гнездо от усилия пальцев. Я вынул её, протёр и повторил. Потом ещё раз. Вот теперь получилось то, что мне требовалось.

Я отложил напильник и несколько секунд смотрел на доску. При этой толщине две независимо изготовленные части ещё соединялись без дополнительной пригонки.

Я провёл черту на краю доски и продолжил. Теперь задача была обратной. Снимал понемногу, каждый раз возвращая металл в то же гнездо. Сначала разницы почти не чувствовалось. Потом появился едва заметный ход. Ещё немного — и при нажатии пальцем край доски начал смещаться.

Я поставил замок и попробовал его уже целиком. Работать он мог, но оставлять такую посадку я бы не позволил. Замок не должен был гулять в ложе, принимая нагрузку каждый раз немного иначе.

Я положил доску на верстак. Между полученными границами как раз находилось то, что я назвал «от сих до сих». С одной стороны металл ещё входил без индивидуальной пригонки. С другой — ещё не получал свободы, которой в этом сопряжении быть не должно. Только теперь я принёс несколько готовых артельных досок и приложил их к своим. Разница обнаружилась сразу. Одни были толще первой границы, другие уходили за вторую. Ничего удивительного в этом не было. Здесь доску делали не для любого ложа. Её делали для конкретного, а потом мастер или ложевщик доводил пару до нужной посадки. Я убрал артельные детали обратно. Они мне больше не требовались.

Следующей ночью я развернул тряпку с найденным на отвале железом. На изготовление первой скобы ушло меньше времени, чем я ожидал. После последних дней замочной работы собственные пальцы наконец перестали казаться чужими, а инструмент — неудобным. Тиски были грубее тех, к которым я привык. Напильники хуже. Свет одной свечи заставлял постоянно менять положение детали. Но это были уже нюансы. Здесь я знал, что делать.

Полосу пришлось сначала выправить. Потом разметить, убрать лишнее, вывести внутренние поверхности. Я не пытался получить окончательный размер сразу. Оставил металл, снял ещё немного, проверил по опорной доске. Снова снял и проверил. На одной стороне скобы доска должна была пройти. На другой — остановиться. Проходной и непроходной.

Как назвать эти мерные скобы, можно было решить потом. Гораздо важнее, что пользоваться ими сможет любой мастер: деталь прошла через одну скобу и не прошла через другую — значит, размер в норме.

Вторая скоба потребовала больше времени. С шириной посадки пришлось работать осторожнее, постоянно возвращаясь к опорной паре. Несколько раз я останавливался просто потому, что пальцы после дневного урока начинали хуже чувствовать напильник.

К рассвету обе железки лежали рядом. Неровные, неказистые. Без цифр и клейм, но сделанные правильно. Я завернул их в тряпку и отправился домой.

Следующий вечер ушёл на окончательную доводку. Ещё один — на проверку. Я несколько раз возвращался к исходному ложу и доске, пока не убедился, что обе границы воспроизводятся одинаково. Оставалось закрепить результат.

В кузню я пришёл после работы. Аким оторвался от наковальни и посмотрел на меня.

— Уговор помнишь?