— Это я так, поздоровался.

Метки нет. Шустрый, для камня даже слишком. Меч у него ходит коротко, без лишнего, и каменная кисть на рукояти даже не дрогнула, хотя фантомы шли с двух сторон.

Остатки фантомов я свернул: при следующем раскрытии ауры встанут целыми, проверено на Звере.

Всю ауру раскрывать я не стал. Против того, кто бьёт копию одним взмахом, девять копий дадут только девять кучек осколков. А без «Рёва» тринадцать клинков в этой путанице я не удержу: страж то в четырёх шагах, то в двадцати, и стоит мне ошибиться с дистанцией, как клинки начнут рубить друг друга.

У левого плеча остался один Булыжник. Он висел смирно и поворачивался к стражу то одной гранью, то другой. Приценивался, что ли.

— Хозяин, — проскрипел он наконец. — Ты это зачем? Это ж свой. Камень.

— Он меня только что пополам распустить хотел.

— Так то он. А я камня не рублю. Камень камня не рубит, закон такой.

— Не руби. Повиси рядом и посмотри.

Булыжник обиженно скрипнул, но с плеча не ушёл. Ну и ладно. Зритель тоже пригодится.

«Шаг» напрашивался сам. Восемнадцать метров, и я у стража за спиной. Только на Пространстве восемнадцать метров могут обернуться двумя или сотней. Выпаду из смятого воздуха неизвестно где, может, спиной к нему, а мне сейчас главное видеть его меч.

«Вихревой вал» я тоже отложил. Вал режет полосой на пятнадцать метров от точки удара, а пятнадцать метров здесь штука растяжимая. Ударю туда, где страж вроде бы стоит, а он окажется вдвое дальше. Шквал уйдёт в пустоту, а потом час жди перезарядки.

Эхо тоже не выход. Под рёбрами лежал тёплый ком, остаток от бамбука, и на такую громаду его, пожалуй, не хватит. Да и куда им бить, если страж то здесь, то за двадцать шагов?

Значит, пока у меня левая рука с кирпичом да глаза. Негусто. Но и не пусто. Правой я сегодня уже наработался, пусть отдыхает за спиной вместе с дядюшкиными палочками. Левой придётся поработать за двоих.

Страж тем временем поднял меч обеими руками над головой. Каменные складки плаща разошлись с шорохом, с локтя посыпался мох.

— Удар шестидесяти четырёх разрезов, — объявил он из глубины груди. Торжественно, с расстановкой.

Я подождал продолжения. Продолжения не последовало.

— Шестидесяти четырёх, — повторил я. — Сам считал?

Огни в глазницах не мигнули.

— А чего не шестидесяти пяти? Один на сдачу ушёл? — Я повёл кирпичом в его сторону. — И длинно больно. Пока выговоришь, тебя уже три раза обойдут.

Лицо у стража так и осталось наметками, ему и меняться-то было нечему. Зато огни в глазницах полыхнули ярче, а каменный меч пошёл вниз резче, чем в первый раз, со свистом.

Воздух лопнул в двух местах сразу.

Края у разрывов загибались наружу лоскутами, а внутри, в щели, не было ничего. Ни камня, ни света, одна серая муть без дна.

Два разреза побежали ко мне наискось, сходясь клином, и один повторял другой зеркально, до последнего рваного лоскута на кромке. Я нырнул под самый угол клина, туда, где они ещё не сошлись. Разрезы прошли справа и слева так близко, что броня на правом бедре взвизгнула. На пластине осталась светлая борозда длиной в палец, и Живая Сталь тут же недовольно её стянула.

Страж рубанул снова.

Теперь их стало четыре. Только что было два. Те же два, что в первый раз, а к ним ещё пара, их зеркальная копия, перекинутая поперёк через невидимую черту. Я ушёл назад и тут же вбок. Один разрез задел наплечник самым краем. Металл не прогнулся, его срезало тонкой стружкой, и стружка повисла в воздухе, отрезанная вместе с куском пространства, а потом упала мне под ноги.

Третий взмах дал восемь.

Я прыгнул и, приземлившись, тут же оттолкнулся снова. Разрезы шли крест-накрест, рваные края шевелились, и между ними оставались щели шириной в два моих шага. В одной такой щели я и пересидел, на одном колене. Над шлемом прошуршало так, что заложило уши.

Восемь. И все восемь обрывались у одной и той же полосы, что тянулась от меня к стражу. Справа четыре, слева четыре, и каждый левый повторял правый, лоскут в лоскут. А на самой полосе было чисто. Ни одного разреза.

Я поднялся.

— Два, — сказал я стражу. — Четыре. Восемь. Ты ж их просто удваиваешь. Этому в школе учат.

Сказал и сам споткнулся о слово. В школе. Это где?

Слово выскочило из той же дыры в памяти, откуда раньше вылезали холодильник с видеорегистратором, и, как обычно, без всякого объяснения к нему. Школа. Там учат. Кто там учит и зачем, понятия не имею.

— Что есть школа? — прогудел страж.

— Место такое. Где учат считать. — Я пожал плечом. — Тебя туда, видно, не водили.

Следом за словом из той же дыры выпала картинка. Лист белой бумаги, сложенный пополам и ещё раз пополам. Детские пальцы с обгрызенным ногтем режут его тупыми ножницами: уголок, зубчик, полукруг, ещё уголок. Потом лист разворачивают, и на нём снежинка. Каждая дырка повторена четыре раза, узор одинаковый во все стороны, а по сгибам бумага целая. По сгибу ножницы не ходили. Сгибом лист и держался.

Ну конечно. Сгиб.

Вот тебе и школа. Знать бы ещё, кто меня там учил, сказал бы спасибо.

Страж складывает свой удар, как тот листок, и режет насквозь. Вдоль сгиба резать ему нечего.

Каменный меч снова пошёл вверх. Ждать, где лягут разрезы, я на этот раз не стал. Прикинул, где у него новый сгиб: по последней чистой полосе и поперёк неё. Туда и встал, пока меч ещё висел над каменной головой.

Шестнадцать разрезов прошли по обе стороны от меня, спереди и сзади, в ладони от брони. Я даже не пригнулся.

— Мимо, — сказал я.

Огни в глазницах дрогнули. Страж опустил меч на полпальца и пригляделся: стою я ещё тут или нет. Стоял. Стоял себе на сгибе, кирпич у бедра, и ждал следующего.

Пятый взмах. Тридцать два. Разрезы ложились всё гуще, воздух вокруг висел рваной бахромой, а я стоял на своей полосе и смотрел на стража сквозь щель шириной в плечи. Щель стала уже, чем в прошлый раз, но держала.

— Хозяин, а он ведь старается, — уважительно проскрипел Булыжник у плеча.

— Вижу. Только считает плохо.

— Ты бы хоть разок в другую сторону сложил, — посоветовал я стражу. — Для разнообразия.

Огни в глазницах полыхнули так, что на каменных щеках заплясали отсветы. Страж перехватил меч и поднял его выше, чем поднимал до сих пор.

— Шестьдесят четыре! — прогремело из каменной груди.

Новые разрезы легли поверх старых и перечеркнули прежние полосы. Моя щель пропала под бахромой одной из первых. Резало справа и слева, а потом и за спиной. Один лоскут чиркнул по шлему, и в забрало брызнула металлическая пыль. Броня зашипела, затягивая порез на виске. Сгиба больше не было. Стоять негде, прыгать некуда: там, куда достал бы «Шаг», воздух уже расползался лохмотьями.

Я смотрел на разрезы, выискивая хоть какое-то отличие. У всех рваные края и ни пылинки перед кромкой, все идут бесшумно. Шестьдесят три одинаковых. А шестьдесят четвёртый шёл ко мне чуть левее остальных, и перед ним по плато катилась серая пыль. Он гудел низко и тяжело, камнем по воздуху. За его кромкой, в самой глубине, проступало что-то серое, с мхом на гарде.

Вот ты где.

Тот же листок со снежинкой, только вместо ножниц у стража каменный меч. Ножницы режут один раз, а дырок выходит много, и каждая повторяет один-единственный прорез, сколько бы раз лист ни сложили. Пока настоящий меч в ходу, отражения режут не хуже него, потому что повторяют каждое его движение. А если остановить сам прорез? Тогда и повторять им станет нечего.

Уклоняться я не стал. Шагнул ему навстречу и развернул кирпич в ладони.

Дзынь.

Каменный меч вышел из разрыва по самую гарду и встал на кирпиче. Дальше не пошёл. В руку отдалась лёгкая дрожь, и всё.

Шестьдесят три разреза вокруг меня погасли разом. Отражать им стало нечего.

Страж замер. Впервые за весь бой огни в его глазницах мигнули, раз и другой.

— Как? — прогудело из каменной груди.

— Так режет-то у тебя один, — сказал я, не убирая кирпича. — Остальные для счёта. Чтобы название сходилось.