— Попробуй, — сказал я. — Сам варил.

Дзынь. Опять в левую кисть, опять сбоку, и опять в стебли, раньше, чем я довернул голову.

Бей, дядюшка. Бей, куда привык.

Я встал посреди пятачка и вытянул правую руку вперёд, бутылью к стеблям. Кирпич держал у бедра. Левая рука и ноги свободны, места для манёвра хватает.

Восемь фантомов ушли по краям пятачка и рубили всё, что поднималось выше колена. Девятого я оставил отдельно. Пустил его вслед за мелькавшим жилетом, на высоте шеи, и велел висеть там, куда дядюшка придёт.

Расклад простой. Порез фантомом, метка. Потом вилка в метку. Для этого мне нужно, чтобы он постоял на месте хотя бы полмига, а полмига у такого гостя дорого стоят. Правую руку за них не жалко.

— Знаешь, в чём у нас разница, дядюшка? — сказал я в стебли. — Ты сидишь и ждёшь, пока к тебе придут. А я точу. Заточи свой клинок и вперёд, вот и вся наука.

— Это ты к чему, сынок?

— К ужину.

Один из восьми сорвался с края пятачка и пошёл ему в корпус, туда, где из-за стебля торчал бок жилета.

Ответ пришёл, как всегда. Стебель сам собой выгнулся навстречу клинку, фантом соскользнул по гладкому боку бамбука и ушёл в сторону, а дядюшка уже заходил с другой стороны пятачка. Палочка ткнула мне в плечо, потом в бок. Броня приняла оба тычка и не прогнулась. Дальние удары ему ничего не давали, и дядюшка это знал не хуже меня.

Он пошёл ближе.

Жилет скользил меж стеблей, палочки дядюшка держал наготове в правой руке. Целил в правую кисть, ту, что с бутылью. А куда ж ещё? Гость стоит и держит на вытянутой руке непонятную посуду, а хозяин любит, чтобы руки у гостя были пустые.

Я не дёрнулся. Держал бутыль на весу, горлом к стеблям: наливаю, хозяин, подставляй кружку. Только кирпич в левой развернул чуть шире, к стеблям, чтобы дядюшка видел: камень там, где он его привык встречать. Фантом у его шеи плыл следом, не отставая и не обгоняя.

Нижняя палочка легла на бутыль. Верхняя ударила.

Глина хрустнула.

Бутыль развалилась у меня в пальцах на три черепка, и «Мёртвая хватка» плеснула густой серой волной. Состав залил перчатку с черепками и прихватил обе палочки разом. Палочки так и остались на моём кулаке, вклеенные в черепки по самые кончики.

Кирпич я не трогал. Бутыль разбил он сам, своей верхней палочкой.

Дядюшка дёрнул палочки на себя.

Я поддался рывку, качнулся за ним вперёд и прижал тыльную сторону правого кулака к его запястью. Клей чавкнул.

Дядюшка сообразил мгновенно. Пальцы его разжались, обе палочки он бросил сразу, в тот же миг. Только запястье уже лежало на моей перчатке и держалось там намертво. Локоть я отвёл подальше от нагрудника. Ещё не хватало приклеить себя к себе же.

Правая рука у него теперь на привязи. Сбоку не зайдёшь, за плечо не нырнёшь. А ответ будет, он всегда отвечает. Откуда ему теперь прийти? Только спереди, в корпус, туда, где уже стоит мой кулак. Этого удара я и ждал.

Свободная левая ладонь дядюшки ударила мне в корпус, сразу и страшно быстро.

Я поймал эту ладонь передней стороной того же кулака, костяшками, не отпуская первого запястья.

Чвак.

Теперь он стоял передо мной, сцепленный обеими руками с моим правым кулаком. Первая строка Серебряной башни, тридцать лет на верхушке. Жилет топорщился, салфетка торчала из кармана, а руки остались у меня. И будут у меня, пока не высохнет состав.

Дядюшка рванул руки на себя, потом ещё раз. Камень у меня под ногой треснул, и оттуда выстрелила бамбуковая пика, снизу, мне в пах. Фантом с края пятачка срезал её на взлёте, и обрубок стукнул по наколеннику.

Щёки под маской поехали вниз.

— Это как же так, сынок? — спросил он с искренним недоумением. — Я ж быстрее.

— Быстрее, — согласился я. — Ты и ответил быстрее.

Кирпич втянулся в левую ладонь, и освободившиеся пальцы приняли из наруча вилку. Четыре светлые иглы.

Фантом, висевший всё это время у его шеи, качнулся и чиркнул под ухом.

Мишень Разрушителя установлена!

Метка вспыхнула на пухлой шее, под самой маской, багровая, видная только мне. Дядюшка по-прежнему смотрел на свои руки на моём кулаке.

— Угощение, значит, — пробормотал он. — Сам варил.

— Я ж тебя про вилку предупреждал, дядюшка, — сказал я.

И ударил. Сбоку, под ухо, тем же движением, что и в бамбук, только теперь крайний зубец лёг точно в багровое пятно.

Мишень Разрушителя активирована!

Нанесён чистый урон, равный максимальному запасу здоровья цели!

До последнего мига правая перчатка держала обе его руки.

А потом держать стало нечего. Дядюшка пропал весь сразу, с жилетом и приклеенными руками, и мой кулак качнулся вперёд, в пустоту. На перчатке остались черепки с вклеенными в них палочками, всё под серой блестящей коркой. Вилка блестела у меня в левой, чистая.

Пластина в наруче потеплела.

Участник «Безликий» выбыл.

Броня отлипла от лопаток. Разом выдохнула, разгладилась по спине без единой складки и затихла. Весь обед жалась, всю драку жалась, а теперь бояться ей стало некого.

Значит, настоящий. Значит, всё.

Роща вокруг замерла. Новые стебли больше не лезли, и бамбук стоял, где стоял. Над пятачком, там, где только что был дядюшка, повисли огоньки его эссенций. Сам дядюшка сидит сейчас на мостовой у арки, живой и целый: так обещал старик, а башня своё слово держит.

Я отвёл правую руку подальше от корпуса и попробовал разжать пальцы. Пальцы не разжались. Склеились в кулак накрепко, вместе с черепками. Из кулака торчали обе дядюшкины палочки, крест-накрест. Хоть сейчас за стол. Втянуть перчатку в броню нельзя: клей с черепками останется на голой коже, а слизь мимиков Живая Сталь не ест, ещё в Лазурных пещерах попробовала и выплюнула.

— Держи кулак, — велел я броне. — Сомкнуто держи. И чтоб ничего к нему не липло.

Металл на кисти стянулся плотнее.

Вилку я отправил обратно в наруч, а кирпич снова выпустил в левую ладонь. Дверь ещё не прошёл, и что там за дверью, неизвестно. Лишние клинки свернул, у плеч оставил двух фантомов и Булыжника.

Состав, выходит, проверен в деле. На первой строке Серебряной башни. Держит превосходно, жаль только, что заодно и меня. Дундуку расскажу, ему понравится. Не одного его теперь пол держал. Новую порцию сварю, как вернусь, и отдельно растворитель, который я ему когда-то обещал и так и не собрался сделать. Теперь он нужен мне самому.

Пластина в наруче снова потеплела.

В испытании остался один участник.

Где-то впереди, то ли в десяти шагах, то ли за версту, глухо стукнул тяжёлый засов, и серый воздух над краем острова посветлел.

Огоньки эссенций висели над пятачком, где стоял дядюшка. Место я запомнил. Дорогу через замершую рощу прорубить недолго. Никуда они не денутся, а «Рёва» осталось минуты две. Пока мир вокруг еле ползёт, дверь лучше посмотреть самому.

Ну что, дядюшка. Проверили, чей подход вернее. Ты ждал, я точил.

До Истока осталось одно испытание.

Ночь на площади давно перевалила за середину, а от золотой плиты так никто и не ушёл.

Зена стояла в третьем ряду и тёрла грудь под ключицами. Там, куда ткнулась бамбуковая палочка, до сих пор ныло, хотя под рубахой не нашлось ни синяка, ни ссадины. Распухшее запястье она держала у живота. Соседи на неё не оглядывались. Рыжих на площади хватало, а лица Алой Вдовы здесь не видел никто, кроме одного человека.

Этот человек стоял у самой плиты, шириной в дверной проём, и держался по-хозяйски: можно подумать, плиту отлили ему в подарок. По бороде у Громового Князя перебегали синие искры. Вокруг собрались слушатели, и Князь говорил им громко, на всю площадь.

— Повезло вашему Кирпичу. На Звере повезло, на мне повезло. Снизу, из камня, исподтишка, — он сплюнул на мостовую. — Фокус на один раз. А там, наверху, дядюшка. Дядюшка фокусов не любит.

На фиолетовой полосе, под самым шпилем, горели два имени. «Безликий». И рядом, вровень, «Кирпич» с огоньками.