Карта ушла в наруч. Сорок девятый уровень у меня сейчас, а внутри до сих пор что-то перекладывается, косточка за косточкой, и чем это кончится, пока неизвестно. Открою карту сейчас, и навык встанет под того меня, который ещё не достроен. Куда торопиться? Эпическая не скисает.

Репортёры уже обступили меня полукругом, и вопросы посыпались наперебой.

— Как вы прошли Безликого?

— Вежливо. Он угощал, я ел.

— Какой Исток вы взяли?

— Хороший.

— А говорят, вы бесстихийный!

— Говорят, — согласился я.

На самом краю чувства, за спиной, что-то сдвинулось. Круглое, мягкое, и шло оно тихо: в толпе, где все толкались локтями, оно умудрялось никого не задеть. От него к моему плечу потянулась рука, широкая ладонь с растопыренными по-дружески пальцами.

Оборачиваться я не стал. Левая сама ушла назад и сомкнулась на чужом запястье, когда до наплечника оставалась ладонь.

В «Хрустящем петухе» от такого же хлопка Живая Сталь сжалась в комок и потом полвечера сидела тише мыши. Сейчас броня даже не шелохнулась, испугаться не успела.

Ага. Чувство засекло гостя раньше, чем тот дотянулся. А рука? Рука оказалась быстрее, чем я от неё ждал, хотя «Рёв» кончился ещё на плато. Внутри, выходит, перекладывается не впустую.

Я обернулся, не разжимая пальцев. Гладкая маска без единой черты и пухлые щёки, а за воротом салфетка в вишнёвых пятнах. Жилет сидел на животе туго, а рот под маской расплылся до ушей.

— Ох, сынок, — сказал дядюшка, не пытаясь высвободиться. — Я ж поздравить.

Запястье я отпустил и погрозил ему пальцем.

— По плечу не надо, дядюшка. Броня у меня пугливая.

— Так я легонько.

— Легонько тоже не надо.

Дядюшка расхохотался и, раз уж по мне не вышло, хлопнул себя по животу.

А вокруг стало тихо. Ближние ряды так и застыли с открытыми ртами, и тишина от них поползла дальше, к лоткам и балконам.

— Поймал…

— Безликого? За руку?

— Тридцать лет его никто тронуть не мог!

Репортёр слева уронил кристалл и подхватил его у самой мостовой. Громовой Князь у плиты молчал, и борода у него так и стояла без единой искры. Белый Зверь смотрел на дядюшкино запястье, потом на мою левую руку и ничего не сказал.

У лотка с квасом мелькнули рыжие кудри. Зена стояла чуть в стороне от толкотни и прижимала распухшее запястье к животу. Смотрела она на меня, и губы у неё шевельнулись, но колкости на этот раз так и не прозвучало.

Я пробрался к ней.

— Договор в силе?

— В силе, — ответила она, помолчав.

— Тогда после ужина. В резиденции «Сковородки».

— Какой ужин? — Зена покосилась на светлеющее небо. — Утро скоро.

— У меня за весь день был только обед у дядюшки. Остальное я пропустил.

— Ты лучше скажи, как ты его вынес. Снаружи видно было одно табло.

— Расскажу. Только сперва поем, а то усну на полуслове.

Она фыркнула и кивнула.

Бокал я вынул из палочек и вручил репортёру, который чуть не разбил кристалл.

— Подержи. За здоровье выпьешь.

Он принял бокал обеими руками, как святыню.

Нащупал в пространстве ручку, дёрнул её на себя и очутился в мастерской. В нос тут же ударил аромат рагу. Грибами и чем-то копчёным.

Сиси стояла у плиты с полотенцем через плечо и на меня даже не обернулась.

— Я сказала, разогревать не стану.

— Помню.

— Вот и хорошо, что помнишь. — Она сняла с полки котелок, грохнула его на огонь и только тогда повернулась. Взгляд её упёрся в мой кулак. — Это ещё что за сувениры?

— Дядюшкины палочки. И немного «Мёртвой хватки». Сейчас решу, тебе долго накрывать?

— Полчаса.

— Отлично, я мигом.

В лаборатории горел свет. Старик из бывших культистов, тот, что с жидкой седой бородкой, сидел над тиглем, а его молодой помощник взвешивал на весах серый порошок. Ночь их, похоже, нисколько не смущала. Старик поднялся мне навстречу, увидел кулак и прищурился на палочки, прикидывая, из чего они.

— Глава.

— Сидите, я ненадолго.

Тетрадь Сиси лежала на краю стола. «Прожорливый раствор» нашёлся на третьей странице, её аккуратным почерком: пропорции слизи лазурных мимиков и слюны пепельной саламандры. Металл он ел исправно, а мне требовалось, чтобы ел всё подряд, глину и бамбук в первую очередь. Я вставил кристалл в выемку, и руны по кольцу засветились.

Первая проба, с двойной порцией слюны, металл грызла быстрее прежнего, а глиняный черепок только облизала пеной. Тогда я снял со стариковской полки банку костяной золы, остаток его прокаливаний, и сыпанул в колбу щепоть. Смесь посерела, зашипела, и черепок под ней сразу пошёл оспинами.

Впервые создан алхимический состав: Ненасытный раствор (редкий).

Легендарный навык заточки: +10 опыта.

Ненасытный раствор (редкий).

Эффект: разъедает любой материал. Скорость разрушения снижается с ростом качества материала.

Ненасытный и есть. Стенка колбы истончилась у меня на глазах и потекла. Сорвавшаяся капля проела борозду в краю стола, а ближняя руна в кольце мигнула и погасла. Старик крякнул, помощник отскочил от весов. Пока состав не прикончил мне всю лабораторию, я открыл отдельный слот инвентаря и отправил его туда напрямую, без тары. Слот пустовал с рудника: прежний раствор я тогда весь вылил на золотых хранителей.

— Глава, — осторожно начал старик, — вы, простите, руку туда совать собираетесь?

— Собираюсь.

— Он руку съест. До локтя, а то и выше. — Старик пожевал губами. — Я сорок лет с растворами вожусь, глава. Такой бы я и щипцами брать не стал.

— Рука в перчатке. Перчатку проверим.

— Проверить правильно, — кивнул он и выдохнул. — Лучше дважды.

Для проверки нужна была чаша, в которой состав простоит хотя бы минуту. Стеклянная плошка поплыла сразу. Глиняную миску и железный тазик продырявило, пока я примеривался. Пришлось идти на склад.

На дальней полке лежало эпическое золото хранителей. Его не берёт заточка, и прежняя кислота изъела только поверхность, так и не добравшись до толщи. Я выбрал оплывший гребень, тяжёлый, глухой, если по нему стукнуть. С одного бока застывший наплыв загибался краем, и под ним осталось углубление величиной с хорошую миску. Сойдёт за чашу.

Ненасытный раствор в ней зашипел, и золото по краю лужицы помутнело. Только грызло оно медленно, по волоску. Минуту выдержит? Выдержит, а больше и не надо.

Сначала я капнул на тыльную сторону перчатки, у запястья. Металл потемнел, вспух пузырьком, Живая Сталь недовольно заворчала, но держала. Через пару вдохов я забрал каплю с пластины прямо в слот, к остальному раствору, и оспину тут же затянуло. Короткое купание броня переживёт.

Я опустил склеенный кулак в золотую чашу.

Клей вскипел серой пеной и полез вверх по перчатке. Бамбук палочек размяк и расползся волокнами, черепки бутыли пошли следом, и через десяток вдохов в чаше плескалась мутная каша. Кулак дрогнул.

Пальцы разжались.

Впервые с бамбуковой рощи. Суставы хрустнули по очереди, от мизинца к большому, и в ладонь хлынули иголки, тысяча мелких и злых. Я вытащил руку и первым делом отправил в слот всё, что налипло на перчатку. Потом потряс ею в воздухе и пошевелил пальцами. Слушаются. Перчатка была вся в оспинах, но Сталь стянула их, пока я на неё смотрел.

Помощник старика вытянул шею, разглядывая мою ладонь, и разочарованно хмыкнул, когда ничего страшного на ней не нашлось.

Остаток раствора отправился обратно в слот, гребень на полку. Растворитель, обещанный когда-то Дундуку, у меня теперь есть. Только дай такой Дундуку, и к утру в цеху не останется пола.

— Записал, глава, — сообщил старик, не отрываясь от тетради. — Перепроверю.

На кухне было тепло. Сиси поставила передо мной тарелку и села напротив, подперев щёку ладонью. Рагу оказалось густым, а мясо в нём разваливалось от одного взгляда. После пельменей у дядюшки я ничего не ел, и тело напомнило об этом сразу, всем животом. Первые ложки я, кажется, даже не жевал. Грибы попадались крупные, лесные, с тёмной шляпкой, и пахли так, что вся башня со звёздами и стражем отодвинулась куда-то далеко, за дверь.