Драгунский полк стоял за Свислочью, в слободе у водяной мельницы. У коновязей ржали кони, в кузне стучал молот. Возле амбаров кто-то хрипло отчитывал коновода за мокрую попону.

— Говорить начну я, Вассили, — предупредил Келлер еще на мосту. — Ты отвечай, только когда спросят. И держи спину прямо, ты здесь не служитель.

Я поправил на плечах шведский плащ. Под ним был старый зипун Аксиньи, шею колола отросшая щетина. Переодеться было не во что, так что оставалось хотя бы не сутулиться.

Часовой у крайней избы кивнул нам на дверь. Капитан третьей роты сидел внутри за столом над бумагами. Это был плотный мужчина лет сорока, с обветренным лицом и сединой в жестких усах.

Келлер снял шляпу и поздоровался. Капитан кивнул ему, перевел взгляд на меня и отложил перо.

— Долматов? Ты ли это?

Он медленно поднялся из-за стола. Лицо у него сперва побелело, потом пошло красными пятнами.

— Живой, значит, — процедил капитан. — Мы тебя с января в поминание вписали. Это что на тебе? Зипун мужицкий, плащ с чужого плеча…

— Что нашлось в лазарете, господин капитан, в том и пришел.

— Дворянский сын, капрал моей роты, в мужицком зипуне ходит! — капитан ударил ладонью по столу. — Срам на всю роту!

Значит, Келлер вчера не ошибся насчет моих завитков на бумаге. Прежний хозяин тела и правда был из благородных, а с них в полку спрос двойной.

— Что осенью под Вильно устроил, тоже забыл? — капитан шагнул ко мне. — В местечко от долгов ускакал, я за тобой разъезд гонял и перед полковником тебя прикрывал. Опять за старое⁈

— Никак нет, господин капитан. Павел сказывал, под Гродно меня на мосту с коня сбили. Сам я ни того боя, ни прежней службы не помню.

— Удобно устроился, — капитан недобро усмехнулся. — Посидишь под арестом до доклада полковнику, там быстро все вспомнишь.

Келлер шагнул вперед и положил на стол сложенный лист.

— Прежде чем звать караул, господин капитан, прочтите мой рапорт.

Капитан нехотя развернул бумагу. Келлер заговорил ровно и сухо:

— У вашего человека тяжелый ушиб головы. Очнулся он у меня в обозе и не помнил даже имени. К седлу он пока негоден, это мое врачебное слово. При этом на днях он вынул пулю из бедра драгуну вашей же роты, Павлу Корнееву, и спас ему ногу от пилы.

Капитан дочитал лист и посмотрел на меня:

— Выходит, пули таскать умеешь, а кому в роте за кости задолжал — напрочь забыл?

— Прятался бы от долгов, господин капитан, не пришел бы к вам сам.

Капитан хмыкнул, вытянул из-под бумаг толстую книгу в кожаном переплете и раскрыл ее. Обмакнул перо в чернильницу и протянул мне:

— Распишись. Вот тут, под старой своей рукой.

Я взял перо. На уроках у Келлера я выводил буквы медленно и с натугой. Здесь же рука сама легко побежала по строке — вывела имя и в конце закрутила тонкий завиток с петлей.

Капитан поднес книгу к оконцу, сличая обе подписи. Они сходились один в один. Перелистнув несколько страниц назад, он ткнул пальцем в строку:

— «Пропал в ночном деле без вести», — прочел он вслух. — Сам велел записать после Гродно.

Он захлопнул книгу и бросил ее на стол.

— Беглым ты у меня не числишься, Долматов. Делать из себя лжеца перед полковником я не стану. — Капитан сел и придвинул к себе чистый лист. — Под арест не возьму, пока полковник не решит. Только из лазарета ни шагу. Понадобишься — чтобы в тот же час явился.

— Явлюсь, господин капитан. Бегать мне незачем.

Капитан писал долго, морщась и шевеля усами. В конце накапал на лист сургуча и придавил ротной печатью. Келлер пробежал выписку глазами и коротко кивнул мне.

— До выздоровления состоишь при лазарете господина лекаря, — капитан отдал бумагу Келлеру. — Больше я за тебя писать ничего не стану.

Из избы мы вышли вместе — капитану надо было осмотреть коней перед разъездом. У коновязи стоял гнедой с белой проточиной во весь лоб. Коновод подтягивал на нем подпругу, рядом дожидался долговязый драгун с карабином. Я дал Павлу слово позаботиться о коне, и теперь его надо было сдержать.

— Господин капитан, это ведь конь Павла.

— Был Павла, — капитан даже не повернул головы. — Хозяин его на санях лежит, а мне в разъезд людей сажать не на кого.

— Придержите гнедого за ним, господин капитан. Павел скоро вернется, а коня под чужим седоком собьют или запалят.

Капитан обернулся с явной досадой:

— Вернется ли он — бабушка надвое сказала. Разъезд мне отправлять сейчас.

— Вернется, господин капитан, — спокойно вмешался Келлер. — Рана чистая, кость цела. Через месяц сядет в седло, за это я ручаюсь.

Капитан пожевал ус и оглядел коня. Гнедой переступил копытами. Долговязый стоял смирно и поводьев без приказа не брал.

— Ладно, — решил капитан. — Пусть гнедой пока под этим в разъезды ходит, чтобы в стойле не застоялся. По книге останется за Корнеевым. Встанет в строй — заберет назад.

Долговязый выдохнул и взял коня под уздцы. Капитан зашагал к амбарам, распекая кого-то на ходу.

Коновод проводил его взглядом и подошел ко мне поближе. Говорил он тихо, с оглядкой на двор:

— С возвращением, господин капрал. К нам ведь нынче на рассвете, еще до вас, денщик от штаб-лекаря приезжал. Дождался Семена из дозора и долго с ним за амбаром шептался. Семен после того у ребят все про тебя выспрашивал — кто тебя в ту ночь последним видел и где ты стоял. Сейчас к вахмистру пошел, на завтра с утра в город отпрашиваться.

— И что ребята ему сказали?

— Да ничего толком. Кто в той свалке рубился, тот трепаться о ней не любит.

Выходило, что вчера денщик приврал и под замком Семен не сидел. Но завтра утром он все равно придет к сараю и встанет перед майором.

Келлер убрал выписку за пазуху и наглухо застегнул кафтан.

Вечером я нес миску с кашей через сарай, стараясь не расплескать. Евсей сварил ее густо, на воде, и не пожалел соли. Для больного после горячки лучше еды не найти.

Прохор лежал на лавке за печью под своим полушубком. Воспаление легких пошло на спад, но слабость осталась тяжелая. Лицо у подлекаря было землистое, щеки ввалились, дышал он со свистом. Рядом на соломе спал калачиком Тимоха.

Ноги после похода гудели, и я с удовольствием опустился на край лавки и приложил ухо к груди Прохора. Хрипы внизу стали тише вчерашних, лоб был теплым и сухим.

— Сядь-ка повыше, — я подсунул ему под спину свернутую попону. — Поешь горячего, иначе сил не наберешься.

Прохор с кряхтением приподнялся и взял ложку. Пальцы у него дрожали, миску придерживал я. Проглотив несколько ложек, он вдруг замер и уставился на меня снизу вверх:

— Чего ж ты меня не бьешь, голубчик? Я ведь знаю, что в бреду выболтал, как тебя голландцу выдал. Тимоха мне утром все пересказал.

— Ешь, пока не остыла. С больными я счеты не свожу.

Подлекарь опустил ложку. Он ждал крика и угроз. Губы у него дернулись, и он отвернулся к печи.

— Днем денщик Фогеля приходил, пока тебя не было, — глухо сказал Прохор. — Велел завтра при майоре на кресте поклясться, что ты беглый. А откажусь — грозился Тимоху за тот штоф под батоги отдать. Они ведь с самого начала знали, чьими руками его вынесли.

Тимоха во сне шмыгнул носом. Прохор осторожно поправил на нем край овчины. Стыдить его смысла не было. Прохор понимал только расчет.

— Ты со второй деревни считал меня беглым и молчал, — спокойно начал я. — За укрывательство в армии спрашивают с обоих. Это ты знаешь не хуже меня.

— Так я ж со страху…

— Послушай сперва. Сегодня мы с Келлером были в моем полку. По ротной книге я капрал Долматов и числюсь пропавшим в бою, выписка с печатью уже у Ивана Федоровича.

Ложка в руке Прохора звякнула о край миски.

— Это ты-то? — прошептал он. — Который у меня в избе горшки выносил?

— Он самый. Теперь сам посчитай, куда тебя голландец толкает. Поклянешься завтра перед майором, что я беглый, — и Келлер тут же положит на стол полковую бумагу. Ложная присяга перед штабом целиком ляжет на тебя. Голландцу ты нужен ровно на один день. Свалит Келлера — и тебя первого спишет вместе с мальчишкой.