Сосед слева заржал и тут же охнул, схватившись за ногу.

— Хех, не то слово, — я решил ковать, пока горячо. — А не скажешь, где это мы?

— А ты чтоль не помнишь? — брови у него полезли вверх.

— Головой же приложило, вот и позабыл.

— Ну дела, — он присел рядом на корточки, бадейка встала на солому. — Отступаем мы, умник. Из-под Гродна на Березину. Карл, уж такой, на нас пошёл! Пришёл чёртов швед на нашу землю! Войне опять быть. Ничего, царь-батюшка соберётся да накостыляет ему.

— А царь это…

— И это забыл⁈ — он всплеснул руками, едва не зацепив бадейку. — Во тебя приложило! Царь наш Пётр, кто ж ещё!

— Царь? Не император?

— Тоже выдал! «Иймпиратор»! — он покатал чудное слово во рту и сплюнул. — Слово-то какое! Царь-батюшка наш, родной, и весь сказ.

Внутри у меня уже сложился ответ, но проверить его было жизненно необходимо.

— А Полтавы ещё не было?

— Полтавы? — он наморщил лоб. — А это что?

Вот теперь всё. Теперь всё стало ясно.

— Городок такой, — сказал я. — Неважно. Бредится ещё, видать.

— Ну, лежи, внук, — мужик поднялся и подхватил свою бадейку. — Оклемался, и славно. А то лекарь наш, немец, уже спрашивал, чего это ты не помираешь и не встаёшь, непорядок ему. Теперь хоть ответ ему дам.

Он уже отвернулся, но вдруг остановился, будто вспомнил что-то.

— Да, чуть не забыл. Писарь полковой давеча заходил, весь ряд переписывал, кто живой на соломе лежит. Глянул, что дышишь да глазами лупаешь, вписал в список. Сказал так: кто через неделю своим ходом встанет, тому в строй, к обозу выступать. А немец твой пущай с полком сам спорит, коли охота есть.

Он двинулся вдоль лежащих и бросил уже через плечо:

— Оно и к сроку. Швед, мол, близко!

Семь дней.

Хорош писарь, ничего не скажешь! Вписал поди в бумагу то, что я дышу и гляжу на него мутными глазами. Про жар под повязкой и про рану, что уже воспалилась, он знать не знал.

Заживу, только встану на ноги, как бумага меня заберёт опять на войну по всем правилам, не спросив, что там у меня внутри творится.

Только пугала меня сейчас не сама бумага.

Я один раз уже отдал жизнь за чужую. Отдал не глядя. Так учили, да и иначе я бы не смог. Не стал бы я лежать и равнодушно смотреть на то, как Петька умирал рядом со мной.

Понимал же что если буду шевелиться, то до эвакуации гарантированно не доживу. Но всё равно сорвался. Как представил, что дочь Петьки не увидит отца, так и наплевал на любой риск.

А что же теперь?

Я открыл глаза во второй раз, в чужом теле, посреди чужой войны и мне выкатили ту же самую цену.

Вот только много ли я пользы принесу, оказавшись на поле боя и рискуя сложить голову при первом же выстреле шведских гренадеров?

Лекарь, с другой стороны, который научит эту избу хотя бы мыть руки перед тем как касаться раны, стоил куда дороже. До Великой победы Петра ещё далеко: полки раненых, болезни, эпидемии и прочие гадости начала восемнадцатого века.

Так может ради этого меня и вернули? Чтобы я вытащил отсюда живыми столько людей, сколько получится?

Местный лекарь на мои слова хоть и поворчал, но таки принёс тёплую воду и чистый холст, а к середине перевязки слушал уже без насмешки. Раз даже в голове такого увальня я посеял зерно сомнений за один разговор, быть может, смогу повлиять и на немца, отвечающего здесь за порядок, а там, чем черт не шутит, и на самого Петра?

При мысле о том, что можно будет убедить в чем-то будущего императора, на моих губах заиграла предвкушающая улыбка.

А что, Васян, если и метить, то на самый верх! Спасать, так не избу, а всю страну! Лечить не пару крестьян, а весь русский народ!

Для начала, как по мне — самое то!

Внезапно, дверь избы стукнула о косяк, и внутрь вошёл холод. Мужик в фартуке разом подобрался и убрал руки за спину.

Вошедшим с улицы оказался сухой, длинный мужчина, в тёмном кафтане, с кожаной сумкой через плечо. За ним мальчишка лет двенадцати тащил ящик. Ящик был знакомой формы, и я слишком хорошо знал, что в таких лежит.

Мужчина прошёл вдоль соломы, ни на кого не глядя, и остановился надо мной. Двумя пальцами поддел край свежей повязки, глянул на красноту вокруг разреза. Ровно секунду.

— Этот, — он кивнул мальчишке. — Топи печь. Нож грей, пилу и ремни. До полудня резать будем.

И вот тут до меня дошло, что до Петра ещё дожить надо. Желательно с обеими руками.

Благо, печь никто топить не побежал.

Мальчишка стоял в обнимку с ящиком и смотрел на вошедшего, а тот смотрел на меня, и в избе стало так тихо, что я услышал, как у окна капает с потолка: оконце обмёрзло, и иней с брёвен подтаивал. Вошедшего я наконец разглядел как следует. Лет сорока пяти, лицо такое, будто его высушили вместе с кафтаном, пальцы жёлтые от табака, а под ногтями засохшая кровь, явно не своя. Когда он наклонялся, в кожаной сумке звякало железо.

И это точно не тот немец, о котором говорил цирюльник: русский у него без малейшего акцента.

Подлекарь, надо думать. Слово выплыло из какой-то книжки про петровские времена, где оно означало нечто среднее между врачом и фельдшером: институтов не кончал, выучился у чужого стола, но резать имеет полное право.

И этот человек только что назначил мне ампутацию.

Плечо дёрнуло в такт пульсу, будто голосовало за.

— Погоди резать, — сказал я мужчине.

Голос сел, получилось тише, чем я рассчитывал, и пришлось откашляться и повторить. Подлекарь медленно повернул голову. Сделал лицо как у санитаров, когда пьяный из приёмного начинает объяснять им, как ставить капельницу.

— Погоди, говорит, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Ишь ты. Ты у меня третий день лежишь, голубчик, и рука у тебя уже красная, а лоб горячий. Я таких видал. Завтра антонов огонь пойдёт, послезавтра выносить будем, и хорошо, если целиком. Так что нет, милок, ждать не стану.

Говорил он спокойно, без злости, и это было хуже всего, потому что со злым я бы ещё потягался: злого можно раскачать, довести, он сорвётся и наделает глупостей. А этот просто работал по инструкции, и она, что характерно, была целиком на его стороне. Значит, прореху надо было искать в самой инструкции.

— Ты сам глянь, какой из меня жилец под пилой, — сказал я. — Три дня не ел. Крови вышло, вон, вся солома подо мной бурая. Сесть и то только со второго раза выйдет. Отпилишь руку, я тут же у тебя и останусь.

— Все так говорят.

Отвечал он с полным равнодушием.

— А писарь за меня на днях в бумагу расписался, что я живой. Через неделю в строй обещал вернуть. Не веришь сам спроси!

Вот тут подлекарь моргнул, первый раз за всё время.

Надо было развивать свой успех. Бить туда, где больнее всего! А где самое уязвимое место у любого медика: его начальство!

— Помру у тебя под пилой, и объясняться сам же пойдёшь, — сказал я, придумывая на ходу. — Сразу к немцу. Куда делся рекрут, который у писаря живым числится.

— Ты меня начальством не пугай, милок, — сказал мужчина, не поведя и бровью. — Я перед ним каждый день стою. У меня что ни утро, то убыль.

— Вот и не прибавляй, — закивал я, ища другие аргументы. — Ты сам посчитай. Отрежешь сейчас, я под пилой и кончусь. Тогда меня выносить, мужиков с лопатами в мёрзлую землю гнать, немцу докладывать. Хлопот на день. А дашь сутки, что теряешь? Ничего. Пойдёт антонов огонь, ты руку так и так отпилишь, пила никуда не денется. А пойду на поправку, так и тела не будет, и убыли не будет. Рана промыта, повязка чистая. Одни сутки.

Подлекарь смотрел на меня чуть дольше, чем нужно, но главное, пилу мальчишке греть больше не велел, и я записал это себе в плюс. Потом он присел на корточки, взял мою руку и начал разматывать повязку, причём разматывал грамотно, без рывков. Руки у него, при всей грязи под ногтями, оказались рабочие. Рану он рассматривал долго. Надавил по краям, понюхал, повернул к свету.

— Промыта, — сказал он и поднял брови. — Кто вязал?