Выходило, нынешний побег из полка был для прежнего хозяина тела далеко не первым. Оставалось лишь гадать, от чего именно он подался в бега в прошлый раз. Возможно, спасался от неподъемного карточного долга и наседавших заимодавцев, а может, перешел дорогу опасным людям и нажил себе серьезных врагов.

Не исключено и то, что он уже однажды дезертировал, а по словам Бурого, повторный побег означал верную петлю без всяких разговоров и батогов.

Хоть я и отбился от Семёна, но самой угрозы это не снимало. Если один драгун узнал меня в лицо, узнает и другой. И вот он уже может доложить обо мне сразу, не торгуясь.

Оставлять всё как есть было нельзя, но и простого выхода из этой ловушки я не видел. Мысль пойти к драгунам и аккуратно выведать у них, кем же числился этот Василий и чем жил до побега, я отмел почти сразу. Слишком велик был риск проколоться на мелочах. Стоило бы задать хотя бы один лишний или глупый с их точки зрения повод для разговора, как солдаты мигом смекнули бы неладное, и тогда оправдываться пришлось бы уже не перед Семёном, а перед полковым начальством.

Я решил вернуться к своим, отоспаться и подумать утром. Утро вечера мудренее, так говорили в обеих моих жизнях.

Дорога к деревне шла вдоль берега, мимо голых кустов у воды. Впереди уже горели огни деревни. Бумага за пазухой похрустывала на каждом шагу, и шел я быстро. Я шел на огни и не оглядывался.

Когда шаги ученика цирюльника стихли на дороге, из-за голых кустов у воды выступил человек. В руке он держал штоф хлебного вина, голова была непокрыта. Прохор Лобанов стоял здесь с самого начала, в десяти шагах от костра и сейчас благодарил счастливый случай, что он умудрился рухнуть в снег в самый удачный момент.

Как раз перед тем, как в паре метров от него прошел прелюбопытный разговор.

Прохор посмотрел вслед ушедшему, потом на штоф, и на лице медленно проступила улыбка. Штоф он заткнул и бережно убрал за пазуху, чтобы не мешал думать. Думать ему теперь было о чем.

— Дезертир, значит, — проговорил он негромко, себе под нос. — Как интересно, Василий.

На следующее утро драгунская часть снялась от реки и ушла дальше на восток. Колонна долго тянулась мимо деревни, и где-то в ней ехал Семен.

Мороз в то утро стоял крепкий. Печь топили с ночи, но по полу все равно тянуло холодом.

Все утро я ждал, что дверь избы распахнется и войдут солдаты. Перевязки шли своим чередом, но на каждый скрип в сенях я поднимал голову. Кузьма спросил, кого я высматриваю, но я только отмахнулся.

Никто за мной так и не пришел. Меня не требовали к полковому начальству, не тащили ни на плаху, ни в строй.

К полудню я поймал себя на том, что больше не оглядываюсь на дверь. Похоже, до нашей следующей встречи, если она вообще случится, Семен бед мне не принесет.

Радоваться, впрочем, было рано, потому что через пару дней в избе начались странности. Первыми сдали речные — те трое, кого вытащили из ледяной воды на переправе. Они спали дольше прочих, двигались неохотно и отвечали вяло.

Пожилой речной проспал даже утреннюю кашу, чего с ним прежде не случалось. Кузьма растолкал его, но глаза у больного так и слипались над миской.

Потом Кузьма поманил меня к мужику с рубленой рукой.

— Глянь-ка, Васька, — шепнул он. — Вчера ж рана затягивалась, а сегодня вон что.

Края раны разошлись, хотя еще недавно мужик уверенно шел на поправку. Сам он ослаб и лежал пластом, глядя в потолок.

Я размотал повязку и осмотрел рану. Мужик морщился, но терпел молча. Гноя не было, края не покраснели и не отекли. И все-таки она разошлась.

Я приложил тыльную сторону ладони к его лбу. Лоб был холодный, жара не было. Красной полосы по руке я тоже не нашел. Такая полоса ползет вверх, когда зараза уходит в кровь.

Значит, заражения крови не было. Почему разошлась чистая рана, я пока не понимал.

Если рубленый меня насторожил, то случай с Бурым встревожил уже всерьез.

— Брат, ты посмотри, что делается, — позвал он с соломы.

Бурый откинул тулуп и задрал штанину до колена. Колено было в черных синяках. Он хмуро разглядывал синяки и даже потрогал один.

— Ты где так наползался? — спросил я. — Ты ж из избы не выходил.

— Да я, брат, никуда и не лазил с моей-то ногой. Я и с соломы толком не вставал, откуда ж синякам взяться? — Бурый потер колено и поморщился. — И ноги ломит, жуть как. Может, и я завтра кашлять начну, как твой больной в углу?

Бурого я осмотрел от макушки до пяток. Он не жаловался и только косился на меня. Рана на бедре перестала затягиваться, хотя еще вчера ее края подсыхали. Руку для пульса Бурый поднимал с трудом. А ведь совсем недавно он сам строгал дощечки для бирок.

Чистая рана, которая вдруг расходится, и синяки без ударов наводили на одну догадку. Проверить ее можно было быстро, и я велел Бурому открыть рот.

Десны у Бурого распухли и налились краснотой. Нехорошее подозрение крепло, но с выводами я не спешил.

Тогда я пошел по соседям. У пожилого речного с перевязанной грудью нашлись те же синяки на коленях. Такие же были и у его соседа. Тот не понял, зачем я задираю ему штанину, но спорить не стал.

Теперь я был уверен, что в избе цинга.

Цинга берется от нехватки витамина С, без него тело перестает чинить сосуды и рубцы. Старые раны расходятся, а кровь просачивается под кожу синяками, хоть ударов и не было.

Удивляться тут было нечему. Солдаты который месяц жили на сухарях, вареном мясе, каше и изредка на рыбе. Свежих овощей и тем более фруктов в армейском котле не водилось. Армия отступала на восток, и подвоз за ней не поспевал.

Выкручиваться приходилось всем. Тяжелее же всех было Келлеру, потому что на нем держался весь госпиталь.

Немец каждый день напоминал мне волка из старой игры «Ну, погоди!». Тот бегал с корзиной и ловил падающие яйца. На Келлера вместо яиц сыпались нужды всего походного госпиталя, и ловить приходилось все разом.

— Это что ж за напасть такая, Васька? — Кузьма смотрел на колени Бурого и мял в руках свернутый холст. — Не прилипчивая ли, часом?

— Нет, эта хворь от человека к человеку не переходит. От худой еды она берется, от одних сухарей.

Тут дверь открылась, и в избу вошел Прохор с кожаной сумкой через плечо. Тулуп на нем был распахнут, а шапку он снимать не стал.

— Что тут у вас? — Прохор оглядел солому и остановился над Бурым.

— Похоже, у нас цинга, — ответил я. — Первые признаки проступили.

— Какая еще цинга? — фыркнул Прохор. — Цинга только на флоте бывает, голубчик.

Прохор наклонился к колену Бурого и потянул носом воздух.

— Если и цинга, так причина у нее одна — дурная кровь, — заключил он. — Портится она, копится, вот и лезет пятнами.

Подлекарь выпрямился и сложил руки на животе.

— А ведь я говорил, — продолжил он. — Резать надо было сразу, рубленому руку, а твоему Бурому ногу. Отняли бы, так и бед бы никаких не было. Вот теперь опять лечи их да казенное трать.

— А ногу резать по поводу и без ты лечением называешь? — спросил я. — Тебе что, совсем все равно, помрет солдат под пилой или нет?

— Бог жизнь дал, Бог и взял, — Прохор перекрестился и посмотрел на меня в упор. — Лучше уж так, чем жизнью играться, как ты, Васька. Ты одну хворь на другую меняешь. Это не лечение, а игра в куличики.

— То гниль у тебя, то пятна, — добавил он погромче, чтобы слышала вся изба. — Дурной крови выход нужен, а ты ей не даешь.

— Ты, Прохор, не встревай, — вскинулся Бурый и приподнялся на локте. — Ты Митяя в покойники записал, а Васька его без пилы вытащил. Ты до такого не додумался.

Прохор побагровел. Он обвел глазами Бурого, Кузьму и меня, и на мне его взгляд остановился.

— Я, значит, ничего не знаю? — процедил он и полез в сумку.

Из сумки Прохор достал темную бутыль и выдернул пробку.

— Цинга твоя от застоявшейся крови, — Прохор смочил тряпку, и по избе резко потянуло уксусом. — Такую кровь выгонять надо. Синяки при цинге уксусом трут, всякий знает. Вся дурь уйдет, и человеку лучше будет.