— Чисто баня по-черному на одного человека, — глухо прохрипел тот из-под накидки, но через десять минут такой паровой ингаляции приступ удушливого кашля отпустил.

А вот когда я подошел перевязывать и обтирать у полога Осипа, который горел в беспамятстве уже седьмые сутки, внутри у меня все похолодело.

Стоило откинуть его мокрую от пота рубаху, как при тусклом свете на коже груди, живота и боков отчетливо проступила обильная пестрая сыпь. Розовые пятнышки под моим пальцем на миг бледнели, а вот мелкие багрово-синюшные точки свежих кровоизлияний не исчезали даже при сильном нажатии.

Это настоящий эпидемический сыпной тиф, удар которого принимает на себя вся сосудистая сетка, без сомнений.

Я прикрыл глаза, вспоминая инфекционный курс. Антибиотиков нет. Сыпной тиф будет жечь Осипа ровно двенадцать-четырнадцать дней, до самого кризиса, когда температура рухнет, а сердце и изъеденные инфекцией сосуды окажутся на грани коллапса.

Вытащить его сейчас можно только одним: не давать крови сгущаться от обезвоживания — непрерывно, по глотку отпаивать — и мягко сбивать запредельный жар с воспалением природными салицилатами: крепким настоем таволги, липовым цветом и корой белой ивы. Один из немногих травяных рецептов, что я знал.

А у меня в котле сейчас доваривалась последняя щепоть ромашки на весь барак!

Размышления прервал скрип ворот: в сарай боком протиснулся старший подлекарь Фогеля — Митрофан. Обойдя стоящие внутри сани и покосившись на подвешенные к балкам рогожные гамаки, он горестно вздохнул и потер поясницу:

— Господи Иисусе, чего только на веку не повидаешь… Сани посреди сарая стоят, мужики под потолком в люльках качаются. Ох, грехи наши… Ну, веди, парень, расход ревенной считать, как батюшка Генрих велел. Или сразу признавайся, что ни капли не давал, чтоб мне, старику, глаза впотьмах не ломать.

Я молча отвел его за полог (внимательно следя краем глаза за замершими у печи служителями), снял с полки наш подготовленный с Евсеем штоф и протянул подлекарю.

— Проверяй, Митрофан. По ложке утром и вечером натощак самым слабым, как штаб-лекарь прописал. Разливаю своей рукой, служителей к полке на пушечный выстрел не подпускаю.

Митрофан удивленно прищурился поверх зеленого стекла:

— Ишь ты… А недавно ведь спорил, что ревень нашим поносным во вред.

— С начальством спорить — себе дороже, — спокойно ответил я. — Ты уровень гляди.

Старый подлекарь поднес четырехгранную бутыль к свету из дверной щели, прикинул на глаз убыль за эти дни, затем вытащил корковую пробку и осторожно понюхал горлышко. Я стоял рядом со спокойным лицом, хотя сердце стучало где-то в горле: если решит лизнуть, то пиши пропало.

Но Митрофан от резкого запаха полыни и вина лишь брезгливо поморщился, с хлопком загнал пробку на место и заметно повеселел.

— Ну и слава Тебе, Господи, — выдохнул он с искренним облегчением. — А то я шел к тебе, Васька, и ноги не несли — думал, сейчас сцепимся, а отвечать перед голландцем опять моей седой голове. Так батюшке Генриху и доложу: мол, пьют по предписанию, счет сходится до капли!

Он повернулся и зашагал к выходу, бережно ступая по нашим новым мосткам.

Я же проводил его взглядом и сделал два важных вывода: во-первых, сам Митрофан к ночной краже штофа точно не причастен — играл бы он сейчас совсем иначе; а во-вторых, наш невидимый доброжелатель сегодня ночью спать будет очень плохо.

Едва за Митрофаном закрылись ворота, я отправился к Келлеру. Утаивать от старого немца историю с пропавшим штофом Фогеля было нельзя — мы с ним плыли в одной лодке.

— Фогель прислал мне штоф ревенной настойки, Иван Федорович, — прямо с порога доложил я. — На днях этот штоф у меня с полки украли, чтобы подставить сарай под ревизию. Митрофану я сейчас предъявил подмену, он ничего не заподозрил, но виновного я найду.

Келлер медленно поднял голову от бумаг. На словах о подмене его густые брови дрогнули, но педант внутри него промолчал.

— Этого я не слышал, Вассили, — сухо произнес он, покрутив в пальцах перо. — Как герр Лобанов?

— В работе, Иван Федорович. Жерди таскает, воду носит.

Немец посмотрел на меня долгим, все понимающим взглядом и едва заметно кивнул.

— Гут. Что еще у тебя?

— Беда с лекарствами, Иван Федорович. После потопа полсарая задыхается от кашля, а у Осипа сегодня сыпь вышла, сыпная горячка у него. Мне позарез нужны травы от жара и от кашля: таволга, ивовая кора, липовый цвет, малина, шалфей. У меня в сарае не осталось ни травинки.

Вместо ответа Келлер молча поднялся из-за стола, откинул крышку своего большого дорожного сундука и развернул его ко мне. На деревянном дне лежали лишь аккуратно свернутые пустые холщовые мешочки.

— Пусто, Вассили, — глухо сказал немец. — Вся дивизионная аптека под ключом у Хендрика Фогеля. На мои рапорты он отвечает одно: обозы из Смоленска застряли в грязи, выдавать нечего. Врет безбожно — для его каменных палат и для господ офицеров у него есть все, а нас с тобой он решил взять измором.

— Но мы же в большом городе стоим, Иван Федорович! Неужели кроме сундуков Фогеля здесь травы достать негде?

Келлер тяжело опустился на скамью и потер воспаленные веки.

— Есть городские травники, зелейники, на Низком рынке, — неохотно ответил он. — Только половина из них — темные шарлатаны и рвачи: продадут тебе гнилую солому или ядовитый корень, и больной умрет у тебя на руках раньше утра. Да и по указам Аптекарского Приказа за покупку трав у таких торговцев тебя под суд подведут — Хендрик только такого повода и ждет.

— А городские аптекари? Те, что при магистрате или при монастырях?

— Завтра с утра сам пойду к ним в Верхний город, попробую купить за собственные ефимки, — вздохнул Келлер. — Хотя надежды мало: Фогель с городскими аптекарями давно дружбу водит, мог и там нам дорогу перейти.

Обратно к реке я возвращался в густых сумерках вдоль нашей новой канавы, где глухо журчала отведенная от барака вода. Расклад выходил паршивый: Фогель обложил нас со всех сторон: и казенную аптеку перекрыл, и к городским аптекарям лапу запустил, и со штофом провокацию устроил.

Как ни крути, а если Келлер завтра вернется из Верхнего города пустым, идти на поклон к местным травникам придется мне самому.

Была уже глухая ночь, когда у ворот сарая в жидкой грязи тяжело зачавкали копыта.

Тощая кляча тащила по глине волокушу из двух связанных березовых жердей — ни сани, ни телега по такой каше уже не шли. Сбоку шагали двое рослых санитаров из каменного дома и денщик Фогеля с жестяным фонарем в руке.

Поравнявшись с нашими воротами, подручные голландца без слов перевернули волокушу и вывалили прямо в грязь у крыльца завернутое в рогожу тело.

— Принимай пополнение, старший по сараю! — с кривой усмешкой крикнул денщик Фогеля, поднимая фонарь. — По распоряжению господина штаб-лекаря — еще один буйный горячечный в ваш счет!

Выскочивший на шум Евсей наклонился над свертком, откинул мокрую рогожу и отшатнулся:

— Да вы что ж творите, ироды⁈ Он же почти не дышит — покойника нам под ворота свалили, чтоб счет испортить!

Денщик даже головы не повернул — хлестнул лошадь и зашагал прочь в темноту. Служители за моей спиной суеверно закрестились.

— Фонарь ближе! — скомандовал я, опускаясь на колени прямо в холодную грязь рядом с телом.

Человек в рогоже был жив — более того, лицо его горело свекольным румянцем, он глухо хрипел и судорожно пытался ухватить пальцами воздух, словно отмахиваясь от невидимых птиц.

Вот только когда я приложил ладонь к его сухому, горячему, лбу и большим пальцем приподнял сомкнутое веко под лучом фонаря, всякая мысль о тифе мгновенно вылетела из моей головы.

На меня смотрел абсолютно черный глаз — зрачок расширился так чудовищно, что от радужной оболочки остался лишь узкий ободок. Никакая это была не горячка. Однако счет уже шел на минуты.

Я подсунул руки солдату под мышки и крикнул Евсею, чтобы брал за ноги.