— Убить меня хочешь?
— Как убить⁈ — мужик дёрнулся и вытаращился на меня. — Лечу!
— Лечить уметь надо!
— Ишь ты! — он вырвал руку и упёр кулаки в бока. Бадейка качнулась, мутная жижа плеснула на солому. — Не нравится, сам сделай!
— И сделаю.
Сказал и тут же об этом пожалел, потому что на этих двух словах кончился весь мой запас воздуха. Плечо дёргало в такт пульсу. Сесть удалось со второй попытки, упираясь здоровой рукой в солому, и изба снова качнулась.
И запоздало я понял, что голосом говорил совсем не своим. Он был совсем молодым.
Что самое интересное, язык этого времени мне дался легко и непринужденно. Я почти не задумываясь переводил мысли человека из двадцать первого века на местный говор. Видать, что-то да от памяти реципиента мне досталось. И на том спасибо.
Такое и в бреду не придумаешь. Всё вокруг слишком реально.
Мужик смотрел на меня сверху вниз с интересом циркового зрителя.
— Ну-ну, — сказал он. — Делай, умелец. А я погляжу.
Так, ладно. Работаем с тем, что есть.
— Вода горячая есть? — я кивнул на печь в дальнем углу, возле которой висел закопчённый котёл. — Кипячёная?
— Кипяток на кой? Ошпаришь себя, дурень.
— Ну так остудим. Неси, какая есть. И скажи, — я перевёл дух, — тряпица чистая найдётся? Не стираная в этой же бадье. Совсем чистая, из новых. И вино нужно. Хлебное, самое крепкое, какое найдётся. Хоть полчарки.
— Холст лекарский считанный, — набычился он. — За него с меня спросят. А вино и подавно не про твою честь! Его сам немец под ключом держит, токмо когда члены кому режут, тогда и выдает.
— С тебя спросят, если я тут сгнию, — я поднял на него глаза. — Рука видишь какая? Краснота пошла. Не перевяжем чистым да не промоем крепким, через три дня меня мёртвым будешь выносить. А выносить всяко тяжелее, чем холста кусок отрезать и глоток вина плеснуть.
Он посопел, глядя то на моё плечо, то на бадейку. Мои слова заставили его задуматься.
— Ну гляди у меня, — заключил он непонятно к чему и пошёл к печи.
Сосед слева завозился на соломе. Широкий мужик, нога перевязана выше колена, борода вся в соломенной трухе. Он приподнялся на локте и разглядывал меня с весёлым любопытством, как ярмарочного медведя.
— Гляди-ка, ожил, — сообщил он в пространство. — Два дня лежал, что твой покойник, водой с ложки поили. А тут раскомандовался.
Лежал два дня, говоришь? Это стоило запомнить.
Мужик в фартуке вернулся с медным ковшом, от которого шёл пар, и с ведром холодной. Под мышкой он нёс свёрнутый холст, причём так, будто отрывал от сердца. В другой руке он с явной неохотой протянул небольшую деревянную плошку. На донышке плескалась прозрачная жидкость, от которой густо и резко шибало сивухой.
— Во, — сказал он. — Кипячёная, как раз для отвара грел. Куда её тебе? И вино вот… выпросил на свою голову.
— В чистую посудину.
Дальше я работал, а он подавал. И то остался со мной, судя по всему, из одного лишь любопытства. Хотел узнать что я себе там налечу. Или может, вовсе себя покалечу.
Получалось у нас, честно говоря, не быстро: рабочей у меня оставалась только одна рука, в ушах стоял звон, а помощник каждое движение сопровождал комментарием. Впрочем, дело спорилось.
Рану я сначала осмотрел, наклонив к ней голову и повернувшись к свету из окна. На плече красовался разрез длиной в три пальца. Края разошлись, покраснели и отекли. На дне раны сукровица и немного мутного. Гноя ещё не было, сладковатого запаха я не выявил.
Переводя с медицинского на человеческий: пока живём. Дня через два эта лотерея закончилась бы известно чем, но сегодня шансы были пока на моей стороне.
— Ножом задели? — спросил я, промакивая края смоченным в тёплой воде лоскутом. Каждое касание отдавалось в зубы.
— Тебя-то? — сосед хмыкнул. — Знамо дело. Ты под стеной лежал, когда тебя приволокли, весь в кровище. Башку тебе замотали да плечо. Думали, не жилец!
Я промыл рану. Всё, как положено: сперва тёплой кипячёной водой, чистым лоскутом, идя от раны наружу, к здоровой коже, ничего внутрь не заталкивая.
Затем я стиснул зубы и плеснул на воспалённые края из плошки. Мир на секунду померк от оглушительной рези. Я со свистом втянул воздух, сжав кулак так, что ногти впились в ладонь, но дело было сделано — спирт из хлебного вина убил заразу, до которой смог добраться.
Мёртвых тканей по краям почти нет, ковырять было незачем. Зашивать такую рану сейчас тоже нельзя: вместе с краями можно запереть внутри грязь и воспаление. Следовало оставить свободный отток, но саму рану защитить. Я накрыл её сложенным в несколько слоёв холстом и закрепил повязку вокруг плеча, не затягивая и оставив узел в стороне от раны.
Старую повязку я двумя пальцами отложил подальше и придавил соломой, чтобы никому не пришло в голову пустить её по второму кругу.
Заодно размотал и тряпицу на голове — под ней и вправду был только неглубокий порез, уже подсыхающий по краям. На голову тоже положил чистый холст, что явно не понравилось наблюдателю — он бы тратиться не стал.
Мужик в фартуке следил за моими руками, не отрываясь. Где-то на середине перевязки он перестал комментировать. Это, как я понял позже, было у него высшей формой уважения.
— Ловко вяжешь, — признал он, когда я затянул узел зубами и здоровой рукой. — Не туго и держится. И воду, вишь, тёплую… А вином-то как плеснул, ажно меня проняло. А тряпица моя чем тебе не угодила? Она завсегда была.
— Ей ты гнилого тёр, — я кивнул через избу на соседа с жёлтым бедром. — А после гнилого той же тряпкой чистую рану протирать никак нельзя. Гниль с неё переходит. С рук тоже. Потому гнилых отдельно обихаживай и мой руки после них.
Просто мыть руки маловато, но пока я этого объяснять не стал. Однако даже этого хватит, чтобы сократить количество заражённых.
Он посмотрел на тряпку в бадейке с глубоким подозрением, как на предавшего товарища.
— Скажешь тоже. Гниль, она от дурной крови идёт, всякому известно.
— Известно, — согласился я. Спорить с медицинской картиной мира образца чёрт знает какого века сразу после смерти было выше моих сил. — А ты всё одно попробуй. Неделю мой руки да тряпки меняй, сам увидишь, у кого раны чище.
— Хм, — сказал он и почесал бороду.
И тут прозвучал вопрос, которого я ждал и боялся.
— А ты отколь такой учёный взялся? — мужик прищурился. — Обучен лекарству, что ли? Откуда?
Изба вокруг словно подобралась. Сосед с перевязанной ногой перестал жевать соломинку. Ещё пара голов повернулась в нашу сторону: развлечений тут было немного, и я, похоже, шёл главным номером программы.
Я взял паузу, будто от слабости, и опустился обратно на солому. Слабость, к слову, изображать почти не пришлось.
Думай, Вася. Думай!
Кругом антисанитария и разговоры про дурную кровь. Мужики в холщине, говорят на русском, но с вывертом, половина слов будто из словаря Даля. Это очень глубокое прошлое, и точнее я пока не скажу. Спрашивать в лоб, какой нынче год и кто на троне, равносильно объявлению: гляньте, православные, у меня от удара по голове мозги вытекли. За такое в лучшем случае засмеют. Про худший случай в тёмные времена я тоже кое-что читал.
И объяснять им про микробов бесполезно вдвойне. В моём мире это знает каждый школьник. В этом мире за такие рассказы можно доболтаться до таких вопросов, на которые у меня хороших ответов просто не было. Еще вдруг и сумасшедшим посчитают. Или того хуже — церковь решит, что я одержим.
Значит, нужна легенда. Простая, скучная и желательно непроверяемая.
— Дед у меня был, — сказал я, глядя в потолок. — Костоправ. Я при нём мальцом состоял, воду грел, тряпки держал. Чего запомнил, то запомнил.
Помолчал и собравшись с мыслями, я добавил к уже сказанному:
— А боле ничего не помню ничего. Как по голове получил, так половина памяти отшибло. Имя своё, и то не сразу скажу.
Последнее, между прочим, было чистой правдой.
— Во-о-он чего, — протянул мужик в фартуке, делая вид, что разом понял всё происходящее. — Костоправов внук. То-то я гляжу, руки помнят, а сам дурной. Голова! — он с уважением постучал себя пальцем по лбу, показывая то ли на мою учёность, то ли на моё увечье. — Про то, что имя забыл, не изволь волноваться. Это бывает, это сколько хочешь. У нас в роте одному по темечку прикладом досталось, так он опосля две недели кукарекал. Ничего, отошёл. Токмо на кур с тех пор смотреть не может.
