— А долго нам до Минска добираться?

— Как дорога позволит. — Солдат глянул вперед, на голову обоза. — Довезем вас до лагеря, там уж спокойнее будет.

— А ты сам там бывал?

— Не довелось. Это капрал наш рассказывал.

Мне хотелось ему верить. Только до лагеря, конечно, еще требовалось доехать, а дорогу эту надо было пережить.

Обмороженный высунул нос из-под тулупа.

— Васька, а в лагере, поди, тоже капустой кормят? — спросил он с тревогой.

— Кормят. Только теперь я сам в каждую кадку загляну.

К полудню мы миновали сгоревшую деревню. От нее остались одни печные трубы. Снег вокруг них посерел от золы, и ни одна собака не залаяла нам вслед. Я невольно искал глазами людей. Никого не было, только из снега у одной трубы торчал обгорелый ухват.

— Это что ж, шведы так пожгли? — тихо спросил обмороженный из-под тулупа.

— А шут его знает, — отозвался Бурый с соседних саней. — Может, шведы. А может, сами мужики спалили да ушли, чтоб шведу ни зернышка не досталось.

Я отвернулся и больше на трубы не смотрел.

Солнце тем временем пригрело, и снег под полозьями стал сырым и тяжелым. На привале я первым делом обошел наши сани. Холод быстрее всех пробирал лежачих, потому что они не шевелились. Мужики грызли сухари от старосты, не вылезая из саней.

У обмороженного портянки отсырели, и пальцы на ногах были ледяные. Я перемотал ему ноги сухими обмотками из его же узла и подоткнул солому.

— Служитель, долго ты там возиться будешь? — крикнул капрал. — Засветло до ночлега не дойдем!

— Дойдем, капрал. А отморозим ему ноги, так в лагерь калеку привезем. Ты что, такой судьбы товарищу хочешь?

Капрал выругался, но торопить больше не стал. Потом подошел и сам подоткнул солому с другого бока. Видно, капрал и сам не первый год возил раненых.

На том же привале возница распорол ладонь о железную скобу саней. Порез вышел глубокий, и кровь капала на снег.

Тимоха прибежал от Прохоровых саней поглядеть, что случилось. Я дал ему подержать холст, и мальчишка вцепился в него обеими руками.

Я достал из сумки флягу, смочил вином край холста и убрал флягу обратно.

— Терпи, сейчас пощиплет.

— Дай я завяжу! Я смогу! — попросил Тимоха.

— Сперва руки снегом ототри. Чистым, не с дороги, — я кивнул в сторону обочины.

Мальчишка соскочил с саней и принялся торопливо скрести ладони снегом.

— Между пальцами тоже, — добавил я.

Вернувшись, он показал мне покрасневшие руки.

— Теперь завязывай. Только саму рану не трогай и не затягивай туго. Палец под повязку должен пролезать.

Мальчишка завязал концы и осторожно подсунул палец под край холста, как я велел.

Мимо наших саней прошел Келлер. Немец глянул на перевязанную ладонь и кивнул на мою сумку.

— Гут, Вассили. Вижу, набор твой без дела не лежит.

Запах вина не успел развеяться, как у наших саней появился Прохор.

— Глянь-ка, голубчик, моего кашляющего, — буркнул он. — Бьет его кашель, а жару нет.

Прохоровы сани стояли следом за нашими. Кашляющий лежал в них пластом, укрытый с головой. Я откинул с него тулуп и послушал, как он дышит. Хрипов в груди не было, но лежа он заходился кашлем.

— Посади его, Прохор, и под спину соломы подложи, — сказал я. — Лежа ему грудь не прокашлять.

Прохор кивнул и сам бережно усадил больного, придерживая под мышки. Потом подлекарь потянул носом и покосился на мою сумку.

— Хлебное, никак? — Подлекарь расплылся в улыбке. — Голубчик, дай глоточек хотя бы. Пивнуть да согреться. Жалко тебе, что ли?

— Вино это на раны, Прохор, — ответил я и прижал сумку локтем. — Иван Федорович его по счету налил.

— Да кто ж его считать станет! — Прохор придвинулся ближе. — Мы ж с тобой, Васька, товарищи ближайшие. Почитай, братья родные.

Бурый с соседних саней громко хмыкнул.

— Братья, говоришь? — Я не убрал локтя с сумки. — А кто на всю избу кричал, что я мужиков хвоей травлю?

— Так то дело прошлое, голубчик. — Подлекарь понизил голос и наклонился ко мне. — Ты лучше вспомни-ка, как я тебе тогда доверился и руку твою пилить не стал. Ты мне за это должен, не забывай.

— А сколько раз я тебе не дал других больных погубить? — спросил я. — Если и должны, то друг другу. Так что рассчитались мы с тобой. Долг списан.

Прохор постоял и пожевал губами.

— Долги-то, голубчик, разные бывают, — сказал он наконец. — Ну да поглядим еще.

Что у Прохора на уме, я не знал. Только речь у него явно шла не о фляге. Подлекарь повернулся и пошел к своим саням. Тимоха сунул мне холст и побежал следом.

— Видал, брат, какая у тебя родня сыскалась, — хохотнул Бурый.

После привала мы въехали в густой ельник. Ели подступали к самой дороге, и под ними было сумрачно даже днем. Возницы перестали перекликаться, и даже Бурый замолчал.

Сперва где-то впереди глухо хлопнуло, далеко и негромко, но выстрел я узнал сразу.

Рябой солдат перестал жевать сухарь и снял фузею с плеча.

Потом хлопнуло еще раз, уже ближе, и лошадь в наших санях прянула ушами.

В голове обоза закричали, и возницы один за другим подхватили крик.

И тут из-за елей прямо на дорогу вылетели всадники в синих мундирах. Капрал выкрикнул всего одно слово, и у меня все внутри сжалось.

— Шведы!

— Бок держи, ребята! К саням не пускай! — хрипло заорал капрал откуда-то из головы обоза.

Солдаты, что шли обочиной, бегом сбились в кучку прямо у наших саней. Рябой встал впереди всех и вскинул фузею к плечу.

Шведы и не думали придерживать коней. Рассредоточившись по двое-трое, они шли на обоз широким фронтом. Перешли с рыси в галоп, и снег полетел из-под копыт комьями. Всадников было десятка полтора, все в синих мундирах и с длинными прямыми палашами наголо.

Я спрыгнул с саней в снег. Обмороженный приподнялся на локте и смотрел на шведов во все глаза.

— Ложись на дно и голову не поднимай! — крикнул я ему.

Обмороженный охнул и сполз под тулуп. Остальные лежачие тоже вжались в солому. Борта у саней были невысокие. Но лежать за ними было все же лучше, чем торчать на виду. Я надеялся, что шведы будут бить вооруженных, а до лежачих не доберутся.

Солдаты успели дать залп, только вышел он вразнобой. Одна лошадь с маху ткнулась мордой в снег, и всадник перелетел через ее голову. Остальные даже не сбились с хода.

Потом конница врезалась в солдат. Так близко рукопашную я еще никогда не видел.

Передний швед на скаку выдернул пистолет из седельной кобуры. Он выстрелил солдату прямо в грудь, и тот упал навзничь. Швед даже не обернулся на него и уже рубил следующего.

Другой всадник и вовсе не поднимал клинка. Он просто послал коня грудью на солдата, и тот отлетел под соседние сани.

Заслон рассыпался за несколько мгновений. Наши отбивались кто прикладом, кто штыком, а шведы кружили между ними и рубили сверху. Двое возниц бросили вожжи и полезли под сани.

В ушах звенело. Хлопали выстрелы, и ржали кони. Кто-то истошно вопил, а кто-то крыл шведов по матери на весь ельник. От пороховой гари першило в горле и щипало глаза.

Из-за борта соседних саней торчала голова Бурого. Встать на больную ногу он не мог и только рычал от бессилия.

— Коней под ними коли, ребята! — орал он, и жилы на шее у него вздулись. — Коней!

Молодой солдат из заслона попятился с дороги, провалился в снег на обочине и застрял. Он бил прикладом наугад, а швед кружил рядом и выбирал, куда ударить.

Помочь ему я ничем не мог. Голыми руками конного не возьмешь. Ланцет годился разве что холст резать.

С другого края обоза к нам уже бежали солдаты. Первый с ходу ударил штыком в конский бок, и лошадь взвилась на дыбы. Второй выпалил всаднику в спину почти в упор. Швед мешком свалился в снег, и молодой наконец выдернул ногу из сугроба.

Рябой в залпе не стрелял и берег свой заряд. Он так и стоял с фузеей у плеча и выцеливал ближнего всадника. Только швед вскинул пистолет первым.