— Вот это я понимаю, инструмент, — уважительно протянул Кузьма.

— Теперь он хоть под рукой будет, а не у немца в погребце.

Я разложил все добро на лавке и стал укладывать сумку по порядку. Ланцет в футляре решил класть последним, чтобы он лежал сверху.

Разорвал холст Келлера на узкие ленты и скатал их в тугие валики. Кузьма держал свободный конец и следил, чтобы валик не перекосило.

Для жгута Кузьма выпросил у возницы обрывок сыромятного ремня от старой упряжи. А короткую гладкую палку к нему мне обстругал Бурый.

— Палка-то тебе зачем? — Кузьма повертел ее в руках. — Ремень и так затянуть можно.

— Руками так туго не затянешь. Перетянешь руку выше раны, сунешь палку под ремень и крутишь, пока кровь не встанет.

Я уложил на дно флягу и мешочек ромашки от Келлера. Кузьма принес пучок хвои из сеней, где лежал запас на отвар для избы. Потом он насыпал мешочек золы прямо из печи и долго выбирал угольки.

Соль Колотухи, завернутую в тряпицу, я положил рядом с золой.

— Соль-то в сумке на что? — удивился Кузьма.

— На промывку. Щепоть на кружку теплой воды, и рану есть чем промыть, где ни встанем.

По уму нужен был гипертонический раствор, крепкий соляной, вроде того, что помог тогда есаулу. Только соли на него уходило много, а она здесь была на вес серебра. На весь шпиталь нужны были запасы побольше и слово начальства. Рано или поздно я к этому дойду, а пока приходилось обходиться полумерами. Лучше, чем ничего.

Тут в избу зашла Аксинья за грязным холстом. Она подхватила с пола узел, глянула на мой набор на лавке и покачала головой.

— Иглу с ниткой возьми, служитель, — она сунула мне в ладонь моток суровой нитки с воткнутой в него иглой. — Вдруг кого в дороге зашить придется.

Игла оказалась здоровенной и слегка кривой, с широким ушком, такой только овчину шить. Я вытащил её, размотал виток и потер нитку в пальцах. Та была под стать игле: толстая, лохматая, да ещё и с узелками. Протянешь такую сквозь живое мясо — она края раны как пилой разворотит.

— Спасибо, Аксинья. Правда, такой веревкой только мешки с овсом латать, но на худой конец и она сгодится.

— Другой нету, — фыркнула она, перехватывая узел с тряпьем. — Наш немец ею шьет и не жалуется. Ишь, разборчивый какой сыскался.

— Оттого у него раненые под иглой так и орут, — вздохнул я. — Ладно, не ворчи. Лучше глянь в чулане огарок восковой, как время будет. Надо бы эту пеньку натереть, чтобы глаже стала.

— На ночлеге в сундуке гляну, сейчас уж все увязано, — уже спокойнее отозвалась она от порога и вышла.

Я спрятал моток в суму. Нормальной нити для швов, тонкой и гладкой, здесь было не достать. Никто о том, сколько гноя собирает в ране лохматая нитка, даже не думал. Этим тоже предстояло заняться, и чем раньше, тем лучше.

Напоследок я сунул в сумку пяток чистых бирок, на случай, если много раненых привезут разом. Сюда бы еще хоть пачку аспирина, а о прочем и мечтать было нечего. Да только и аспирина в таких условиях не добыть.

— Васька, а саму сумку-то тебе тоже немец выдал? — робко спросил Кузьма и покосился на мой набор.

— Жена старосты подарила, сама шила.

— Выходит, мне такой и не видать? — Кузьма вздохнул. — Я ведь тоже за полотном к немцу бегаю. А он всякий раз ворчит, что много беру.

— Иван Федорович обещал подумать, как завести такие сумки всем служителям, — ответил я. — Глядишь, в лагере и тебе выдадут.

— Ты, Васька, не шутишь? — просиял Кузьма. — Да я ж тогда хоть холст сам стирать готов, Аксинью даже просить не стану! Ты только и мне ремень с палкой положи, ладно?

— И ремень, и золу. Без золы ты ко мне и не подходи.

— Да мне твоя зола уже вот где сидит! — Кузьма со смехом чиркнул ладонью по горлу.

Перед сном я пошел глянуть новых, что лежали у нас в сенях.

На соломе там устроились трое из нового обоза. Драгун сидел у самой двери, так и не сняв ботфортов, и баюкал перевязанную руку. Повязка на ней вся промокла.

Я размотал повязку. Рана на предплечье была резаная и ровная, от палаша, и кровь уже почти унялась.

Края раны сходились хорошо. Я промыл ее теплой водой и наложил чистый холст из своей сумки.

— Где это тебя так? — спросил я, затягивая узел.

— Да вчера, на дороге, — драгун поморщился. — Шведы налетели из ельника, с десяток всадников, и кинулись прямо на сани с ранеными.

— Чего ж им от раненых надо было?

— Кто их знает, служитель, — он пожал здоровым плечом. — Офицер наш говорил, языка хотели взять. А может, просто пограбить.

— И как же вы отбились?

— Охрана отбилась. Двоих наших порубили, а шведы ушли обратно в лес, и следа не оставили.

Выходило, что шведские разъезды ходили где-то рядом, а нам выступать на рассвете. Я прикинул, сколько моих лежачих сможет хотя бы сползти с саней, если начнется стрельба. Таких набиралось совсем немного.

Я вернулся в избу и подсел к обмороженному.

Он лежал тихо и смотрел в потолок. После отравления сил у него почти не осталось. Дорогу по морозу он мог и не пережить. Похоже, он и сам это понимал.

— Поедешь в моих санях, братец, — сказал я, чтобы его приободрить. — Будешь у меня на глазах всю дорогу.

— Спасибо тебе, Васька, — тихо сказал мужик и сжал мою руку. — Доживу, век не забуду.

Прохор пришел к кашляющему уже затемно. Он мельком глянул на мою сумку, но ничего не спросил.

Обычно Прохор лез с расспросами по любому поводу, и его молчание мне не понравилось.

Я положил сумку себе под голову и наконец лег.

Еще затемно я вернул брусок Колотухе. Кашевар придирчиво оглядел его и первым делом увязал на свои сани новую кадку.

Вся деревня вышла провожать обоз.

Рассвет выдался морозный и серый, и над упряжками стоял пар от лошадиного дыхания. Сани с ранеными вытянулись по улице, и деревенские стояли вдоль оград. Солому в сани постелили свежую, а под нее староста сунул узелок сухарей.

Староста подошел к нашим саням сам. Он шагал прямо и уже не берег спину.

— Не рано ли без опаски шагаешь? Я ж велел спину поберечь, — сказал я.

— Как новая, служитель! Не поминай лихом.

Жена старосты перекрестила наши сани, а сын махнул шапкой. Даже ворчливый кузнец, у которого я брал уголь, вышел из кузни и кивнул мне.

Совсем недавно деревня шла к нам толпой из-за штофа, а теперь провожала всем миром.

Аксинья с прачками устроилась на санях с холстом и уже командовала, куда что класть.

Впереди обоза ждали солдаты, что пришли с новыми ранеными. Их было десятка два, в епанчах поверх кафтанов, с фузеями за спинами. Командовал ими капрал, сухой жилистый мужик с хриплым голосом.

Я подошел к капралу, пока возницы разбирали вожжи.

— Сани с ранеными бы в середину поставить, капрал. Третьего дня шведы по ним и били.

— Не учи ученого, — капрал хмуро глянул на меня. — Середина и так ваша, а мои ребята пойдут спереди, сзади и по бокам. — Он повернулся к своим солдатам. — Трогай, ребята, засветло надо до ночлега дойти!

Сани поползли из деревни. Обмороженный ехал со мной, укрытый тулупом до самого носа. Рядом с нашими санями шагал рябой солдат из охраны с фузеей на плече.

— Ты, что ли, тот служитель, что старосту на ноги поставил? — спросил он.

— Он самый. А ты откуда знаешь?

— Да вчера вся деревня про то гудела, — солдат ухмыльнулся. — Ты б и мне чего вправил. Я эту фузею с плеча на плечо таскаю, аж шею свело.

— Шею тебе вправим на привале. А до привала еще дойти надо.

— Это верно. Третьего дня вон чуть все на дороге не полегли, кабы не отбились.

— И много их было, шведов-то?

— Мы их и сосчитать не успели. Налетели, постреляли и ушли. На лошадей, видать, позарились. Думали, при раненых охраны считай что нет, можно даром поживиться. А как мы огрызнулись, так и отстали.

Солдат говорил о налете спокойно.

— Ты, я гляжу, и фузею на ходу под рукой держишь.

— А как же. Она у меня одна на все про все.