Я моргнул, глядя на него как баран на новые ворота.

— Чего изволите, Иван Федорович? Не разумею я по-вашему.

Немец еще секунду буравил меня взглядом, ловя малейшую тень на лице, а потом медленно откинулся к стене. У глаз собрались морщинки, и он улыбнулся, впервые за весь разговор по-настоящему.

— Да так, к слову пришлось. Будь ты от свеев заслан, Вассили, сейчас бы хоть бровью да повел, когда я тебя по-ихнему к чертям послал. Да и на бумаги полковые, что у меня с утра на краю стола открытые лежат, ты ни разу не покосился, всё на склянки мои да на ланцеты глядел.

Видимо, всё это время Келлер ещё и проверял не шпион ли я. В быту он на меня насмотрелся и это похоже была последняя проверка.

— Ничего не будет, Вассили. Я хотел поглядеть, как ты себя поведешь, когда тебя к стенке прижмут.

— И как же я себя повел?

— Достойно повел, не юлил и не врал. — Келлер постучал пальцем по столу. — А если бы юлил или врал мне в глаза, разговор был бы другой. Пошел бы ты обратно к рекрутам, и на том бы мы с тобой расстались.

Только теперь я заметил, что все это время почти не дышал. Я разжал пальцы, которые сами собой стиснули колени.

— А в чужие тайны я лезть не стану, — продолжал Келлер. — Резону мне нет. У меня и своих грехов хватает. Из-за них я когда-то и оказался в ваших краях. Без греха на этом свете никого нет, Вассили.

— И какие же грехи привели вас к нам, Иван Федорович?

— Речь сейчас не обо мне. — Келлер отмахнулся, но глаза у него смеялись. — Пока ты не делаешь зла больным и не ставишь опытов, я рад тебе помогать.

— Зла я никому не хочу. Мы с вами одних больных лечим.

— Знаю, потому и разговор этот завел. — Немец поднялся и открыл свой дорожный погребец. — Держи, это мой подарок, от одного лекаря другому.

Он протянул мне ланцет в потертом кожаном футляре.

По бумагам я числился учеником цирюльника, а Келлер всерьез назвал меня лекарем. Немец признал меня ровней, а вместе со мной и мой способ лечить.

Я вынул ланцет и поднес лезвие к свече. По самому краю кромки тянулась светлая полоска, а у острого лезвия ее не видно. Я провел по ней пальцем, и кожа осталась цела.

— Вот только ланцет что-то у вас тупой, Иван Федорович. Таким разве что масло резать.

Келлер коротко рассмеялся и хлопнул ладонью по колену.

— Гут, сразу заметил! Я и герру Лобанову когда-то такой подарил. Так он не одну неделю мучился, отчего ланцет не режет. С тех пор он больше доверяет пиле, ну да Бог ему судья.

Я представил себе Прохора с тупым ланцетом в руках, неделю за неделей, и с трудом сдержал улыбку.

— Наточу его сегодня же.

— Наточи, — Келлер усмехнулся. — Погляжу, как справишься.

Убирая ланцет, я опустил взгляд и наткнулся на холщовую сумку от жены старосты. Про нее я за разговором и думать забыл. А ведь удобнее случая могло больше не выпасть.

— Раз уж ланцет у меня теперь свой, позволите просьбу, Иван Федорович?

— Смотря какую, Вассили. Говори, что ты хотел.

— Хочу собрать сюда свой набор, — я тронул сумку. — Ланцет, холст на перевязку, нарезанный полосами, и ремень с палкой, чтобы жгут закрутить. Ромашки на промывание, хвои на отвар, мешочек золы для рук. И флягу хлебного вина, хоть немного.

Келлер приподнял брови.

— Зачем тебе все это при себе таскать? Шпиталь рядом, и я рядом.

— Затем, чтобы не бегать к вам за каждой полоской холста и полчаркой вина. Пока я бегаю, человек кровью изойдет. А в дороге вас и вовсе не сыщешь. Так у меня все будет при себе, на крайний случай.

Немец помолчал, глядя на мою сумку.

— Хорошо ты придумал, и весьма разумно. Такое бы у всех служителей завести. А то тычутся, как слепые котята, и не знают, где что лежит. — Тут Келлер нахмурился. — Только порядка от этого не будет. Каждый станет тащить себе да расходовать сверх меры.

— Так я ж не предлагаю раздать всем просто так, Иван Федорович. Пусть будет выдача и учет. Кто что получил, тот за то и в ответе. Пропил, проел, продал или потерял, так с него и спрос. А честные служители будут и дальше людей спасать.

— Вот это уже дельное предложение, — Келлер кивнул. — Я подумаю, как это устроить. А пока начнем с тебя. — Он достал из погребца оловянную флягу с вмятиной и наполнил ее из штофа. — Возьми мою. Каждый вечер будешь говорить мне, на кого потратил, а я запишу.

Он обмакнул перо и что-то записал, не поднимая головы. Следом он выложил на стол сверток чистого холста и мешочек ромашки.

— Щедро вы меня снаряжаете, будто в дальнюю дорогу.

— Так и есть, Вассили. Набор твой понадобится скоро. — Немец закупорил чернильницу. — Завтра на рассвете выступаем.

— И куда же нас теперь, Иван Федорович?

— На Минск. С новым обозом пришел приказ. Раненых по деревням больше не держать, кого можно забрать. Всех свозить к Минску, в лагерь при дивизии князя Репнина. Туда теперь стягивают всю армию, что отошла от Гродно. Солдаты, что пришли с обозом, пойдут с нами в охранении.

Минск мне довелось повидать еще ординатором, на съезде хирургов. Я запомнил его большим городом с широкими проспектами. Вечером мы гуляли по набережной реки Свислочь и ели драники в кафе. Хорошие были дни, беззаботные, и я улыбнулся, вспомнив их. Каким Минск был сейчас, я не представлял вовсе.

— Только смотри, Вассили. Как приедем на место, держись тише воды, ниже травы. Есть там некоторые люди, с которыми лучше не связываться.

Келлер скривился, будто разом съел целый лимон.

— Да разве я когда лез вперед других, Иван Федорович?

Взгляд Келлера был красноречивее любого ответа.

— Шутки шутками, Вассили, а твою просьбу насчет грамоты я помню, — уже серьезно сказал Келлер. — В дороге учиться неудобно. Но как встанем на новом месте, я найду тебе, по чему учиться. Не волнуйся, об этом я позабочусь.

— Спасибо вам, Иван Федорович, и за ланцет, и за флягу. Могу я надеяться, что наш разговор останется только между нами?

— Само собой, Вассили, — Келлер кивнул. — Я не из болтливых, и твоя тайна останется при мне.

— Премного вам благодарен, Иван Федорович.

— Да пустое, Вассили, — отмахнулся Келлер.

Я сложил холст и ромашку в сумку. Флягу я сунул на самое дно, от греха подальше.

— Чтоб немец тебе свою флягу отдал, да еще с вином? — Кузьма недоверчиво уставился на меня.

— Отдал, Кузьма, и учет за мной завел, — серьёзно ответил я.

Кузьма покачал головой и сел рядом со мной на лавку.

— А я-то думал, что немец тебя с твоим набором и слушать не станет.

— Я ж тебе еще тогда говорил, что немец добреет, когда видит пользу. Вот он и подобрел.

Весь вечер в избе шумели. Мужики увязывали узлы и спорили, кому в каких санях ехать. Кто-то сушил у печи портянки в дорогу, и от них по избе тянуло сыростью. Кто-то в третий раз перекладывал свой нехитрый скарб.

Бурый увязал свой узел раньше всех и теперь поучал соседей, как лучше уложить сани.

— Только печь тут обжили, и опять в дорогу, — проворчал Кузьма.

Я и сам успел привыкнуть к этой избе. Тут уже знал каждого на соломе по голосу и по кашлю. А какой будет новая изба и будет ли она вообще, сказать не мог никто.

Я одолжил брусок у Колотухи, а заодно выпросил у него щепоть соли. Кашевар отдал все неохотно и велел вернуть брусок до рассвета. Соли в обозе было мало, и щепоть он отсыпал скрепя сердце.

Я смочил брусок водой и стал медленно водить по нему лезвием под одним наклоном. Кузьма подсвечивал мне лучиной и боялся лишний раз вздохнуть.

Точить ланцеты меня никто не учил, тупое лезвие я всегда просто менял на новое. Я держал наклон по наитию и то и дело пробовал кромку на ногте.

— Ты, Васька, точи-точи, да палец не отхвати, — подал голос Бурый. — А то сам себе лекарем станешь.

— Не отхвачу, Бурый. Пальцы мне еще пригодятся. Кто ж тебя до конца вылечит?

Бурый пожал плечами.

— То-то же, — хмыкнул я.

Наконец светлая полоска на кромке пропала по всей длине. Я провел лезвием по руке, и ланцет начисто снял волоски.