Немец удивленно поднял бровь, но отошел со мной в угол избы.

Немец удивленно поднял бровь, но отошел со мной в угол избы, к самой печи, чтобы староста не грел уши.

— Чего тебе, Вассили? — вполголоса спросил он, раздраженно потирая переносицу. — Сам видишь, мужик уперся. А вино казенное, под расчет.

— Иван Федорович, вино нам, конечно, беречь надо, — зашептал я в ответ. — Только какой в нем прок, если цинга людей раньше сожрет? У солдат уже десны кровоточат и синяки по ногам пошли. Еще неделя-другая без кислого, и любая царапина сама в гниль пойдет, сколько ее вином ни поливай. Скорбут ведь кровь портит, ткани рыхлыми делает. Вы же сами знаете: у цинготных даже старые рубцы расходятся. Мы их не от горячки, так от слабости потеряем.

Келлер прищурился, буравя меня взглядом.

— Ты мне лекции по медицине не читай, последствия и сам знаю. Лучше скажи, что же я, по-твоему, ревизорам в ведомости напишу? Что сменял казенный спирт на траву?

— Спишете на промывку тяжелых ран и компрессы. Бумага стерпит, Иван Федорович. А мертвым солдатам ни примочки, ни ваша отчетность к весне уже не понадобятся.

Келлер помолчал, глядя в темные половицы. Потом криво усмехнулся и тяжело хлопнул меня по плечу.

— Ты рассуждаешь о дурной крови и тканях, Вассили, будто юный студиозус из Лейпцига, а не простой мужик.

Студиозусом меня здесь еще не звали, и отвечать на это я благоразумно не стал.

Потом Келлер вернулся к старосте.

— Хорошо, будет тебе штоф хлебного вина. Такая цена тебя устроит?

— Еще как устроит, — оживился староста. — А может, сверху еще чего доложите?

— Шиш тебе сверху, — отрезал Келлер и поднял палец. — Еще и поделишься не только капустой, но и клюквой.

— Да откуда ж у нас клюква возьмется? — всплеснул руками староста.

— Не вздумай юлить, — перебил его Келлер. — По глазам вижу, есть. Да ты сам мне как-то хвалился.

Староста засопел и поскреб бороду, но спорить не стал. Сошлись на трех кадках капусты и туеске клюквы. Мужики обещали привезти все на санях после обеда.

— И туесок полный, а не на донышке, — добавил Келлер уже в дверях.

К полудню солнце пробилось сквозь дымку. Снег во дворе заблестел так, что резало глаза.

После обеда я заглянул в избу к Келлеру — нужно было взять свежей корпии и спросить, осталась ли у него камфора для растираний: у двоих солдат к утру совсем худо стало с грудью. Пока немец копался в своем дорожном погребце, за маленьким оконцем послышался скрип полозьев и глухие голоса. Деревенские привезли припасы.

Келлер на двор выходить не стал, поручив приемку нашему кашевару. Вскоре в сенях загрохотали тяжелые кадки — кашевар со своими подручными мужиками с кряхтением перетаскивал их с саней на мороз, где капусте ничего не грозило.

Спустя пару минут дверь отворилась, впустив клуб морозного пара, и на пороге вырос сам кашевар — коренастый, раскрасневшийся с холода. В руках он бережно держал берестяной туесок.

— Приняли сполна, Иван Федорович, — доложил он, ставя туесок на лавку. — Три кадки, как уговорено. Я каждую проверил: капуста ядреная, хрусткая, рассолу до краев. Мужики старостины, правда, все исподлобья волками глядели, да нам с ними детей не крестить. Кадки мы в сенях приладили, а клюкву вот, до единой ягодки, вам принес.

Келлер подошел, придирчиво взвесил туесок в руке, заглянул внутрь и удовлетворенно кивнул.

— Ступай, — коротко бросил немец. — И вели по дороге позвать сюда Прохора с мальчишкой и ящиком.

Подлекарь явился не сразу, и мальчишка с ящиком плелся за ним.

— Герр Лобанов, отоприте ящик и достаньте ваш штоф, — распорядился немец.

Прохор переменился в лице.

— Батюшка Иван Федорович, может, не надо? — заговорил он. — Одумайтесь, какой штоф? Много это за капусту. Может, другое что найдем?

— Я старосте слово дал, — сухо ответил Келлер. — Открывайте ящик, иначе ключ сниму с вас сам.

Подлекарь снял с шеи ключ. Пальцы у него не слушались, и в замок он попал только со второго раза. Мальчишка вынул полный закупоренный штоф и подал его Келлеру.

Келлер осмотрел штоф и только тогда отдал его старшему из деревенских, которого уже позвали. Мужик повертел штоф в руках, придирчиво оглядел горлышко и кивнул. Свое деревенские получили, и больше их здесь ничего не держало.

За казенное вино Прохор держался всегда, но чтобы его так потряхивало, я видел впервые. Он стоял бледный и мял руки, пока сани не скрылись за воротами. Неужели штоф был ему настолько дорог?

Прохор запер ящик и ушел, ни с кем не простившись. Мальчишка с ящиком поспешил за ним.

Одну кадку мы открыли сразу, а две оставили в холодных сенях. Капусты я велел не жалеть и накладывать каждому по большой миске. Рассол тоже давали пить. Мужики ели прямо руками, и хруст стоял на всю избу. Бурый первым попросил добавки.

Клюкву прачки Аксиньи давили деревянной толкушкой прямо в кадушке, а потом залили теплой водой. Кипятить морс я опять не дал, чтобы польза из ягод не ушла с паром. Больше всех морсу обрадовались обмороженные, теплое питье пришлось им по вкусу.

Рубленый и мужик с доской капусту ели исправно, а от сосны по-прежнему отворачивались.

Наутро в избе было шумно. День выдался ясный, и сквозь мутное окошко пробилось солнце.

Мужики приободрились, потому что к сухарям в пайке прибавилась капуста. Капуста была своя, знакомая, квашеная, такую в деревнях едят всю зиму.

Кузьма обходил солому с ведром и накладывал капусту по мискам. Мужики косились друг на друга, не больше ли соседу досталось.

— Вот это я понимаю, лечение! — Бурый подставил Кузьме миску. — Такое я и без всякого лекаря есть согласен.

Старик из речных уселся поудобнее и глаз не сводил с Кузьмы.

Снаружи вдруг загомонили. Сперва донеслись отдельные крики, потом где-то застучали, и гул голосов стал нарастать. Похоже, на улице кто-то громко спорил.

— Кузьма, сходи глянь, что там такое, — велел я, заканчивая перевязку.

Кузьма накинул тулуп и вышел. Прошло несколько минут, а шум за дверью все не стихал. Я нахмурился, оставил пациента и поднялся на ноги.

Как вдруг дверь распахнулась, и Кузьма влетел обратно. Лицо у него побелело, а шапку он комкал в руке.

— Васька, там беда! — выдохнул он. — Идем скорей, все пропало!

Я набросил тулуп на плечи и вышел на крыльцо. Перед избой толпились десятка два деревенских мужиков и баб, а впереди стоял староста. В поднятой руке он держал штоф. Мужики раскраснелись на морозе и хмуро глядели на крыльцо.

— Вы нас надурили! — крикнул староста, и толпа за его спиной загудела.

Я же вышел напротив толпы. Мужики взревели. Бабы голосили у них за спинами, и все старались перекричать друг друга. Над головами у всех клубился пар от дыхания.

— Подавай сюда немца-обманщика! — надрывался здоровый мужик у самых ступеней. — Где он прячется, шельма немецкая?

От крика у него вздулись вены на шее.

— Обобрали нас, сучьи дети, да еще и надурили! — подхватила баба из задних рядов.

Кричали они больше на меня, потому что немца на крыльце не было.

Народ все подходил, и скоро у избы стояла едва ли не половина деревни. Кузьма за моим плечом побелел и молча комкал шапку.

Зато наши молчать не стали. Из-за угла избы прибежали прачки, и Аксинья вышла вперед, уперев руки в бока.

— Чего разорались, бабы? — крикнула она деревенским. — Тут люди раненые лежат, а вы глотки дерете!

Деревенские бабы на миг опешили, но тут же закричали еще громче.

В сенях загремело, и на порог выбрался Бурый. Одной рукой он держался за косяк, стараясь не наступать на раненую ногу. За ним, кряхтя от боли, лез старик из речных и двое обмороженных.

— А ну, подходи, кому жить надоело! — рявкнул Бурый и сжал свободную руку в кулак.

Здоровый мужик из деревенских громко зарычал, и толпа качнулась к крыльцу.