— Васька, может, в избу уйдем от греха? — зашептал Кузьма у меня за спиной.

Еще немного, и на крыльце началась бы драка. После первого же тычка рана на бедре у Бурого открылась бы снова. Я понял, что пора вмешаться.

Я набрал в грудь побольше воздуха.

— Всем стоять, стрелять буду! — гаркнул я так, что у самого зазвенело в ушах.

Крик раскатился по двору, и все разом застыли. Бабы умолкли на полуслове, а мужики так и не опустили кулаков. Даже Бурый замер в дверях.

Теперь все, от старосты до Бурого, удивленно смотрели на меня. Стрелять мне было не из чего — не выдали, разве что ланцетом в них кидаться. Но об этом мы, правда, умолчим.

Сердце громко стучало в груди, но я не подал виду.

Я медленно обвел толпу хмурым взглядом. Деревенские отводили глаза, кто-то даже попятился. Здоровяк у ступеней неуклюже спрятал руки в рукава. Под конец я посмотрел на старосту.

— Что за ужас здесь творится? — негромко спросил я.

Вся толпа повернулась к старосте. Тот играл желваками и с трудом сдерживал злобу. Он так сжимал горлышко штофа, что побелели костяшки.

— Немец ваш обманул нас, — процедил он и ткнул в меня пальцем. — Ты же с ним был. Слышал, о чем мы договаривались? Немец обещал нам штоф за капусту?

— Было дело, обещал, — кивнул я. — И при мне он штоф вашим мужикам и выдал. Так в чем беда?

— А в том и беда! — Староста поднял штоф повыше, чтобы видели все. — Никакого хлебного вина здесь нет!

Толпа за его спиной снова загудела.

— Обманщики! Немца сюда давай! — крикнул кто-то сзади.

— Честной народ обмануть вздумали? — продолжал староста. — Мы и так последнее исподнее вам отдаем. Вам-то что, пришли да ушли. А у нас что одна армия, что другая, всякая свою долю заберет. Нам потом с голоду пухнуть!

Староста перевел дух и сунул штоф мне в руки.

— Не веришь, так сам посмотри. Скажи мне, хлебное это вино или нет.

Я осторожно взял штоф. Двор притих, и под десятками взглядов я вытащил пробку и поднес горлышко к носу.

Деревенские подались вперед, а бабы в задних рядах привстали на цыпочки.

Хлебным вином из штофа и не пахло. Я не уловил даже слабого духа спирта.

— Чего ж ты молчишь, служитель? — не выдержала баба в первом ряду.

Тогда я капнул себе на палец и лизнул. На языке была обычная вода, пресная и холодная. От неожиданности у меня поползли вверх брови.

Староста заметил это и недобро рассмеялся.

— Ну что, видал? Немец ваш, пес подлый, воду нам всунул и не поморщился. Думал, мы обмана не заметим, а мы заметили! Требуем справедливости и честного ответа, как положено!

Бабы за его спиной закивали, и кто-то сплюнул в снег.

Я вертел штоф в руках и прикидывал, откуда в нем взялась вода. А не слили ли деревенские вино сами, чтобы теперь стребовать с нас второй штоф?

Только злость на лицах у мужиков была настоящая, без хитрого прищура. Да и затевать ссору с армией из-за одного штофа деревне было не с руки.

Еще в больничных коридорах прошлой жизни я вдоволь насмотрелся на хитрецов, карьеристов и интриганов. Мне показалось, что староста был не из таких. Хитрец уладил бы дело тихо, с глазу на глаз. Он бы не повел за собой полдеревни к избе с солдатами.

— А где немец-то? — шепнул я Кузьме.

— Ушел встречать новый конвой, — ответил Кузьма.

И тут я понял, что немца мы можем не дождаться.

Заткнул горлышко пробкой и поднял глаза на старосту.

— Понимаю вашу злость, — сказал я. — Вижу, что тут и правда вода, и я вам верю. Думаю, вышло недоразумение или ошибка. Решить дело на месте я не могу, но даю слово, что сам спрошу немца.

Староста прищурился.

— А с чего нам тебе верить, служитель?

— Можете мне и не верить, ваше право. Только если пойдете на избу с ранеными солдатами, своего так не добьетесь, только армию нашу разозлите, — а потом староста и сам должен был понимать, что будет. — Дайте мне поговорить с немцем, и решим дело вместе.

Бурый в дверях одобрительно кивнул, но тут же поморщился и схватился за косяк.

Староста долго молчал и мял в кулаке седую бороду. Мужики за его спиной переминались с ноги на ногу и ждали, что он скажет.

— Ладно, служитель, — неохотно буркнул он наконец. — Ты вроде парень неплохой, доверюсь тебе. Но если обмануть вздумал, пеняй на себя. Знаешь, где меня найти. Штоф пока у себя держи, немцу покажешь.

В толпе недовольно зароптали, но спорить со старостой никто не стал.

Махнув своим, староста первым пошел со двора.

Толпа потянулась за ним, оглядываясь и ворча. Я не сводил с них глаз, пока последний мужик не скрылся за воротами. Только тогда я заметил, что пальцы у меня закоченели на холодном стекле.

Аксинья с прачками тем временем загоняли Бурого, старика и обмороженных обратно в избу.

— Нечего вам на морозе стоять, — сердито приговаривала Аксинья. — Без вас тут управятся.

Бурый ворчал, но слушался. Одна из прачек подхватила старика из речных под локоть.

Кузьма выскочил из-за моей спины и нахлобучил шапку на голову.

— Я думал, у меня сердце в пятки уйдет! А ты прямо скала, не трус какой-то. Я думал, нас бить будут, а ты их как развернул. Ты где этому научился?

— Если и учился, то не помню, — пожал я плечами.

Он недоверчиво покосился на меня.

— Жаль, а то выглядел ты как самый настоящий барин, — протянул он.

Я понес штоф к Келлеру сразу, как только тот вернулся. По дороге я ловил на себе взгляды из-за оград. Здороваться со мной никто не стал.

У Келлера уже был Прохор. Подлекарь толок в ступке сушеную ромашку, а немец грел руки у печи.

— Что у тебя стряслось, Вассили? — Келлер покосился на меня.

— Деревенские приходили, Иван Федорович, — я поставил штоф на стол. — Говорят, мы им за капусту воду вместо вина отдали.

Прохор вдруг перестал толочь ромашку и замер, обратившись в слух.

— И много их было, Вассили? — спросил Келлер.

— Едва ли не полдеревни, Иван Федорович, и староста впереди.

Келлер нахмурился и взял штоф в руки. Он выдернул пробку, плеснул немного в кружку и отпил. Потом скривился и отставил кружку.

— Бога в душу мать, это же вода!

С размаху Келлер хлопнул ладонью по столешнице. Чернильница резко подскочила, едва не расплескав чернила по столу. Прохор вздрогнул.

— Деревенщина толпой на мой шпиталь идет! — от злости акцент у Келлера стал заметнее. — Я им покажу, как на шпиталь ходить!

Немец поправил воротник и прошелся от печи и обратно. Прохор вжал голову в плечи.

— Хотя ссориться с деревней нам тоже не с руки, — проговорил немец уже тише. — Нам бы малой кровью обойтись.

Прохор тут же подал голос.

— Батюшка Иван Федорович, да эти мужики надуть нас решили! — подлекарь всплеснул руками. — Сами все вылакали, а водой долили. Теперь поди новый штоф требуют, да еще и наглеют! Мужик, он ведь жадный да темный. Смекнул, что с вас можно побольше взять, вот и пришел.

Говорил Прохор горячо и быстро. Подлекарь защищал казенное вино так рьяно, что впору было похвалить его за усердие. Келлер выслушал его молча и повернулся ко мне.

— А ты что скажешь, Вассили?

— Исключать такое нельзя, Иван Федорович, — осторожно начал я. — Мужики и правда могли нас обмануть. Только прежде чем винить, надо спросить, кому это выгодно.

— Кому, кому, — проворчал Прохор. — Мужику и выгодно, голубчик. Он второй штоф задарма получит.

— Задарма он его получит, только если мы испугаемся, — ответил я, не глядя на Прохора.

— Это кто ж тут пугается, голубчик? — вскинулся Прохор.

— Помолчите, герр Лобанов, — оборвал его Келлер и подался вперед. — Что ты имеешь в виду, Вассили?

— Штоф они вчера получили, а открыли, видно, утром и сразу же пришли к нам. Слить вино и налить воды можно. Только в штофе даже запаха вина нет. За один час, за два часа винный дух бы не выветрился.

Келлер покосился на штоф и поморщился, но спорить не стал.