К ночи к ведру его водили реже. Впервые за эти дни он спокойно уснул. Евсей заглянул ему в лицо и молча кивнул мне.

Прохор толок уголь весь вечер. Он сидел у самого полога, и за спиной у него, на полке, стоял штоф. Пальцы у Прохора за работой тряслись меньше. Раз я видел, как он поднял голову и долго смотрел на полог.

До полуночи я дежурил у больных. Сменил меня Евсей, и я сказал ему, что за пологом стоит ревенная водка Фогеля. Велел и за Прохором приглядывать, а сам уснул на соломе у стены.

Разбудил меня крик из-за полога.

— Караул, пропала!

Я вскочил на ноги. В щели уже пробивался серый утренний свет.

Из-за полога высунулся Евсей с пустыми руками и вытаращенными глазами. Вид у него был растерянный и виноватый — видать, под утро сморило старика у теплой печи.

— Ревенная настойка, будь она неладна! Нету ее!

Я отодвинул Евсея плечом и шагнул за полог. Полка над лавкой пустовала — в слое серой пыли четко отпечатался лишь квадратный след от стеклянного донышка.

Я оглянулся на печь. Тимоха сидел там один и сонно тер кулаком глаза. Прохора рядом с ним не было. Край лавки, где он спал, пустовал, а брошенная поверх досок рогожа давно остыла.

— Виноват, Василий… — Евсей переминался с ноги на ногу за моей спиной, не зная, куда деть руки. — Присел спину у печки погреть, буквально на минуту, а меня будто обухом вырубило. Глаза открываю — полка пустая. — Он понизил голос и кивнул на пустую лавку. — Поди, Прохор твой штоф и взял. Кто ж еще мог? Весь вечер вчера вокруг него кругами ходил, я сам видел.

До Тимохи наконец дошло, о ком речь. Мальчишка сполз с лавки, лицо его испуганно вытянулось.

— Я с-сейчас найду его, Василий! Он, может, только что в-вышел…

Натянув свой длиннополый кафтан с подвернутыми рукавами, он пулей выскочил за ворота, даже не дождавшись моего ответа.

Я же мысленно прикидывал последствия. Целый штоф крепкой ревенной настойки свалит с ног и быка. Такая доза слабительного за пару часов выжмет из кишечника всю воду вместе с электролитами, а там — судороги, падение давления и остановка сердца на морозе.

— Гришка! — крикнул я в сторону печи. — Разводи теплую соленую воду в бадье и держи наготове!

Тимоха вернулся через пять минут — влетел в ворота без шапки, хватая ртом сырой воздух, и вцепился в косую створку, чтобы устоять на ногах.

— Т-там он, Василий! За огородами, у самой отхожей ямы! Лежит в снегу и не в-встает!

Выругавшись про себя, я позвал Захара с Фролом и бросился за ворота. За ночь мороз отпустил, мокрый снег под сапогами уже не скрипел, а глухо чавкал.

Прохор валялся на боку в двух шагах от выгребной ямы; рядом в снегу чернели опрокинутые ведра. Второй раз за месяц я вытаскивал этого человека из сугроба — такими темпами это скоро войдет в привычку.

На оклик подлекарь не отреагировал, только тяжело, с присвистом дышал. Я быстро ощупал его за пазухой, перевернул на спину и осмотрел примятый снег вокруг. Пустого штофа нигде не было.

Захар на всякий случай заглянул в яму, поморщился и сплюнул.

— Ну а что, вылакал целый штоф слабительного, и прямиком к яме, — хохотнул он. — С понятием человек, сразу на место прибыл!

Фрол прыснул в рукавицу. Тимоха стоял рядом, красный до корней волос, и испуганно переводил взгляд с них на меня.

— Обхохочешься, Захар, когда сам тут рядом ляжешь, — оборвал я веселье. — Бери его под колени, а ты, Фрол, под мышки. Голову держите набок, чтобы не захлебнулся, если рвать начнет.

В сарае мы уложили Прохора на лавку у печи, и я сразу взялся за осмотр. Пульс на запястье был частый, но ровный и хорошо прощупывался. Я наклонился к его лицу и принюхался.

От подлекаря густо, за версту разило перегаром — вот только это был чистый, знакомый запах обычного хлебного вина. Того приторно-горького, землистого аптечного запаха, которым несло от ревенной настойки Фогеля, не чувствовалось.

Я надавил ладонью на живот: мягкий, без спазмов, Прохор во сне даже не поморщился. Да и штаны на нем были чистые. Выпей он хоть четверть того штофа со слабительным, его бы сейчас выворачивало наизнанку каждые пять минут.

За моей спиной гудели собравшиеся служители. Я выпрямился и вытер руки о тряпку.

— Не пил он ревенную.

— Как это не пил⁈ — Евсей даже рот приоткрыл от изумления. — Штофа на полке нету, сам в лежку пьяный у ямы валяется! Чего ж тебе еще надо, Василий?

— Хлебным вином от него несет, Евсей, обычной сивухой. А выпей он настойку голландца, сейчас бы с ведра не слезал.

Евсей недоверчиво наклонился, шумно втянул носом воздух у губ Прохора и озадаченно поскреб щетину.

— Вот те крест, сивуха… А кто ж тогда штоф унес? И где он сам надрался? Я ж за ним в оба глаза глядел, пока не… — Евсей осекся и виновато махнул рукой.

Вопрос был хороший. Казенное вино лежало у немца под ключом, денег у Прохора я ни разу не видел, да и служители глядели за ним в оба глаза.

Ответить мог только сам Прохор, а ждать, пока он проспится, времени не было. Холод и боль будят пьяного быстрее всего. Я зачерпнул у порога горсть мокрого снега и принялся жестко, до красноты растирать ему уши и щеки. На третьей минуте подлекарь глухо застонал, дернул головой и разлепил мутные веки.

— Пей, — я сунул ему к губам кружку с прохладной водой. — Штоф где, Прохор?

— Какой еще штоф?.. — Он жадно сделал два глотка, скривился и оттолкнул мою руку. — Ты чего мне снегом в лицо тычешь, голубчик? Совсем страх потерял?

— Штоф, который Фогель прислал. Ночью он пропал с полки, а тебя нашли пьяным в снегу. Весь сарай уверен, что его вылакал ты.

— Я⁈ — Прохор рывком сел на лавке, но его тут же качнуло к бревенчатой стене, и он схватился за виски. — Слабительное хлебать⁈ Ты за кого меня держишь⁈ Сам же пугал, чтобы не трогал, я к твоей полке и на шаг не подходил!

— Я на тебя и не думаю, Прохор. Только напился же ты этой ночью, и мне надо знать, где ты вино взял.

Он открыл было рот для привычной брани, но вдруг осекся, отвел бегающие глаза в сторону и принялся суетливо застегивать полушубок непослушными пальцами.

— Не брал я никакого вина, — глухо буркнул он. — Вышел с ведрами за ворота, а там темно было.

— Вышел ты трезвым, а нашли тебя пьяным. Что дальше-то было?

— Ничего не было! Сказано тебе, что темно было, споткнулся да упал! Чего пристал как банный лист⁈

Служители смотрели на него молча и угрюмо — смеяться над ним больше никому не хотелось. Под этими взглядами спесь из Прохора вышла разом, будто из проколотого пузыря. Я кивнул Евсею, чтобы увел мужиков к больным, и присел на край лавки.

— Васька… голубчик, не докладывай немцу, — вдруг зашептал Прохор, мелко дрожа и вцепившись пальцами в мой рукав. — Христом Богом молю! Стыдно мне, я ж Ивану Федоровичу зарок дал, при тебе крест целовал! Ну оступился человек, бес попутал, с кем не бывает? А прознает батюшка — он же меня в строй отпишет, как обещал! Куда мне в мои-то годы, там я и сгину!

Я не стал выдергивать рукав и несколько секунд молча изучал его серое, осунувшееся лицо. Картина вырисовывалась любопытная и очень скверная.

Прохор сидел без копейки денег и под присмотром. Сам достать выпивку он не мог. Значит, его подкараулили ночью у самой ямы, когда он вышел с ведрами, и щедро угостили вином.

А пока пьяный подлекарь валялся в снегу, кто-то тихо снял с полки за пологом казенный штоф Фогеля, о котором знал весь сарай, потому что я сам предупредил людей не трогать отраву.

Комбинация как по нотам: все улики указывают на пьяницу Прохора, Келлер по своему слову выгоняет его в пехотный строй, я остаюсь без единого помощника, а на утренней проверке выясняется, что казенное лекарство штаб-лекаря украдено и выпито. Удар сразу и по мне, и по Келлеру.

— Кто поднес чарку, в лицо не разглядел? — тихо спросил я.

— Не помню, Васька, ей-богу, как в тумане все… — Прохор замотал головой и болезненно поморщился. — Шаги слышал, голос вроде чужой, с усмешкой такой… Сказал: «Выпей, лекарь, с устатку, согреешься». А кто — хоть режь, не вспомню!