Мужчина смутился после моих слов и что-то тихо пробормотал, уже не горя желанием «лезть на амбразуру».

Я же вернулся к делам.

— Так, а на кой в самом деле ты мужика в угол посадил? — спросил у меня почти шепотом Кузьма. — Он, что, мешал?

— Не мешал. Тут в другом причина, — ответил я. — Кашель с жаром гуляет по избе от человека к человеку. Чем дальше он от других будет, тем меньше будут кашлять остальные.

Кузьма посмотрел с сомнением, но мужика с кашлем теперь обходил по кругу.

К полудню изба начинала выглядеть почти как примитивная палата для пациентов. Кашляющий лежал в стороне у печи, остальные расположились у окна, и у каждого на шее висела бирка. Между соломой с важным видом расхаживал Кузьма, строго следя за числом узелков на пациентах и проверяя, так ли давно меняли им повязки.

— Доску не трожь, служитель, — заявил мужик с ногой на доске. — Она мне на реке жизнь спасла, пусть до Березины едет.

Спорить я не стал. Бурого я проверил дважды и оба осмотра меня более чем устроили. Мужчина выкарабкивался, и я позволил себя выдохнуть.

Кузьма ходил за мной с ковшом и холстом. Зачем я каждому считаю пульс, он больше не спрашивал. За день я выучил его считать пульс на собственные вдохи. Теперь Кузьма, как ребенок я дорвавшись до своей первой игрушки, считал пульс всем подряд, включая и меня самого.

— У тебя опять частит, — сообщил он после обеда. — Чаще, чем у Бурого.

— У Бурого нога болит, а у меня голова, — хмыкнул я. — От того и пульс скачет.

Кузьма кивнул, решив проверить, а не болит ли у него самого голова.

Улыбнувшись, я продолжил осмотр.

Сперва всё шло буднично, но стоило выйти на улицу, как пришла беда.

Беда случилась у ворот, где возница разворачивал сани прямо передо мной. Конь резко дернул сани на себя, и мужик слетел с облучка на бок. Поднялся он сам, но правая рука повисла, и теперь он держал ее левой, кусая губы.

Представившись, я подошел и сразу же начал осмотр.

Плечо у возницы провалилось, а под кожей торчал угол, которому там явно было не место. Рука не поднималась. По всей видимости то был вывих — кость вышла из сустава. Боль при этом была такая, что крепкий внешне мужик едва ли не давился слезами. Я видел что он едва сдерживался.

Вокруг уже собрались мужики, незамедлительно начав советовать под руку. Кто-то предложил дернуть посильнее, мол, так у знакомого его знакомого всё прошло. Кто-то стал звать Прохора.

Уже через пару минут ко мне пробился Кузьма и, осмотрев травму, тоже предложил дернуть.

— Дернешь и сразу же порвешь, — осадил я. — А ну все разошлись! Кузьма, держи его за плечи, чтоб не елозил.

Кузьма кивнул.

— Ложись на спину, прямо на снег, — велел я вознице. — Не бойся, это недолго. Раз-два и готово!

— Сил нет, мочи нет… Ох, отсохнет же рука, служивый! — простонал он, баюкая покалеченную конечность.

— Не отсохнет, если дергаться не будешь, — отрезал я, укладывая его на спину. — Стисни зубы и смотри мне прямо в глаза. Не на руку, на меня!

— Да как же в глаза, когда… — начал было возница, шумно втягивая носом морозный воздух.

— Смотри на меня! — прикрикнул я, примеряясь к выбитому суставу.

Кузьма навалился на мужика, крякнув от натуги, а я крепко перехватил пострадавшую руку, готовясь вправлять.

Я сел рядом и скинул обувку. Пяткой я уперся ему в подмышку, взял руку за запястье и потянул на себя. Тянул ровно и долго, без рывка.

Этому способу две тысячи лет. Его описал еще Гиппократ, греческий врач, с которого начинается вся наша медицина. Пятка в подмышке дает костям упор, а дальше сустав сам находит место. Главное не дергать и не торопиться.

Щелкнуло громко, на весь двор, возница охнул, и рука встала на место. Боль в такой момент отпускает сразу. По лицу мужика было видно, что он почувствовал это раньше, чем поверил.

— Все, встала на место, — проговорил я. — Поднимайся, только не спеши.

Мужик сел и недоверчиво пошевелил пальцами. Потом поднял руку выше и уставился на меня.

— Она держится, — выговорил он неверящим тоном.

— Держится и будет держаться, если неделю не поднимать тяжелого, — ответил я. — А то снова выскочит. И меня может не быть рядом.

Возница подвигал плечом ещё раз и вдруг заулыбался во весь щербатый рот. Мужики вокруг загудели и заговорили разом. Кузьма смотрел на мою пятку, потом на свою ногу, словно примериваясь.

Неужто тоже захотел кому-то вправить руку?

— А мне попробовать вправить дашь? — спросил он, не отрывая глаз от пятки.

— Дам, но только под моим присмотром — ответил я. — А то наломаешь ещё дров. Главное запомни, что нужно не дергать, а тянуть ровно, пока само не встанет. Сустав сам знает, где ему место, надо только дать ему дорогу.

Мужик тем временем поднялся на ноги и поклонился мне в пояс.

— В санях у меня для служителя теперь всегда место найдется, — пообещал он. — Хоть до самой Москвы довезу, коль выдастся случай.

Я отмахнулся, но запомнил. Руку вознице я примотал к телу холстом и только тут заметил Келлера. Он стоял на крыльце избы и, чуть прищурив веки, следил за происходящим.

— Хорошая работа, Вассили, — негромко произнес он. — В самом деле внук костоправа.

Я начал думать, что с каждым таким случаем он верил мне все меньше. Его глаза подтверждали то, чего не подтверждала ни одна бумага. Не мог деревенский знахарь знать обо всем том, что было известно мне.

Тут я решил сменить неудобную тему.

— Иван Федорович, позволите просьбу? — обратился я к нему.

— Смотря какая просьба, — ответил мне немец, выдохнув облако пара.

— Не соизволите вы научить меня грамоте? Как никак, ученик цирюльника без грамоты это полдела. Записи вести некому, а зарубки, может, и хороши с ваших слов, но с ними многого не сделать.

— Хм, — Келлер задумчиво пригладил подбородок, — грамоте выучится хочешь, говоришь?

— Очень хочу, — честно кивнул я.

— Я подумаю, Вассили. Правда, подумаю. Дело это непростое.

— О большем я и не смею просить, — улыбнулся я.

Дальше мы обходили избу втроём, с немцем во главе. Келлер смотрел повязки, я считал пульс, а Кузьма шел следом и называл зарубки. Немец записывал их в свою ведомость против каждого имени, ведя свою статистику или подготавливая отчёт.

Против одного имени Келлер задержал перо и спросил, что значит узелок на шнурке. Я объяснил, что каждый узелок это смена повязки, и немец записал ещё одно число в новом столбце.

Мои дощечки стали частью установленного немцем порядка, и лучшего с ними случиться попросту не могло.

— Служитель, а ремень с ноги когда снимешь? — спросил Ванька, когда мы прошли мимо него. — Надоел хуже горькой редьки.

— Когда нога перестанет быть опасной, тогда и сниму, — ответил я.

Ванька тяжко вздохнул, явно не удовлетворённый ответом.

Работа шла, но голова моя была занята моим «приятелем» Семёном.

Если у меня нашелся знакомый драгун, значит, прежний хозяин тела скорее всего сам был драгуном. Почему тогда я очнулся на соломе среди обозных мужиков и никто меня не искал? Забыли? Бросили? Да даже если и так… Погибших ищут хотя бы для отчётности.

Тогда в самом деле выходит дезертир? Это бы объяснило почему меня нашли чуть ли не в исподнем в сугробе. Бежал поди от своих, а умудрился нарваться на шведский разъезд или на ещё каких бандитов. А те взяли и убили молодчика, не забыв напоследок обобрать его до нитки.

Да только затем случился я и когда мимо проезжал обоз, увидели, что я вроде как живой и положили к остальным раненым.

Короче, правда это или нет, Семёна надо было заставить молчать, только чем? Денег у меня не было, товара никакого при себе не имелось, а сведений на обмен и подавно. Эту загадку я вертел в голове весь обход и так и не смог ничего придумать толкового.

Но, как минимум, я мог бы узнать конкретное наказание за дезертирство. Чтобы, так сказать, подготовиться к худшему из сценариев.