У избы Келлера нас встретил Колотуха. Мы с ним открыли новую кадку прямо на санях.

Капуста под крышкой была чистая, и пахло от нее кислым рассолом, без всякой гнили.

— Вот это другое дело, служитель, — одобрил Колотуха и захрустел капустой прямо из горсти.

— Впредь все, что из деревни везут, открываем при мне, — сказал я. — Хоть капусту, хоть клюкву.

— Как скажешь, служитель. Мне-то оно все одно, а тебе, видать, виднее.

— А гнилую кадку вывали в овраг за околицей, подальше от колодца. Снегом закидай, чтобы собаки не растащили.

Колотуха тяжело вздохнул.

— Добро-то какое пропадает, — пробормотал он. — Ее бы промыть как следует да в щи.

— Только в овраг, Сергей, и никаких щей.

Кашевар махнул рукой и пошел в сени за гнилой кадкой.

Из избы вышел Кузьма, на ходу вытирая руки тряпицей. Парень тут же принялся рассказывать ему, как я вправил старосте спину.

— Взял батю за голову, тряхнул, да как хрустнет! — Парень сцепил ладони у себя на затылке. — Батя вздохнул, и хоть сейчас в пляс.

Кузьма дослушал, разинув рот, и повернулся ко мне.

— Это как же ты, Васька, старосту уломал? Что ты с ним сделал-то?

— По прямому моему делу, Кузьма. Я же внук костоправа, вот и вправил ему старые кости.

— Ну, Васька, ей-богу, голова! — Кузьма хлопнул меня по плечу и вдруг спохватился. — Тьфу ты, совсем забыл. Тебя снова Келлер зовет, велел сразу к нему идти. С новыми ранеными дел невпроворот, а он тебя все равно дожидается.

Я поднял глаза на крыльцо. Келлер стоял там без кафтана, в одном камзоле, и, похоже, слышал каждое слово. Про деда-костоправа я сказал громко, на весь двор.

Немец молча посторонился и пропустил меня в избу.

Он закрыл за мной дверь и остался стоять у порога.

В избе было жарко натоплено, и после мороза у меня загорелись щеки. Я снял шапку и ждал, что он скажет.

Немец смотрел долго и спокойно, так он обычно разглядывал рану перед перевязкой.

— Скажи мне, Вассили, — проговорил он наконец. — Никакого деда-костоправа ведь нет?

Я не спешил отвечать. Торопливый ответ выдает человека с головой, и Келлер наверняка знал это не хуже меня.

Сказать ему правду было нельзя. За рассказ про двадцать первый век меня бы отправили прямиком к попу на отчитку. Врать немцу в глаза мне тоже не хотелось.

В избе было тихо, только потрескивала свеча на столе. Келлер стоял у порога в одном камзоле, с чернильным пятном на рукаве. Лицо у него было спокойное. Смотрел он на меня пристально и почти не моргал.

— Не торопись с ответом, Вассили. — Келлер прошел к столу, сел и кивнул мне на лавку напротив. — Садись, выпей взвару, он на травах.

Я сел, и лавка скрипнула подо мной громче, чем мне хотелось. Келлер налил из кувшина кружку и подвинул ее ко мне. Пахло мятой и чабрецом. До чая этому взвару было далеко, а до кофе тем более.

— Не откажусь. — Я сделал глоток и поставил кружку. — Только в толк не возьму, Иван Федорович, отчего вы про деда вдруг вспомнили.

— Не вдруг. — Немец сцепил пальцы на столе. — Помнишь, ты мне про нарыв есаула рассказывал? Я тогда спросил, не учился ли твой дед в университете. Ты сказал, что он у себя в деревне жил. С тех пор я все жду, что ты о нем расскажешь, а ты молчишь.

— А что я, Иван Федорович? Я бы и сам не прочь получить все ответы. Только меня ж головой приложило, сами знаете. Что я вам могу сказать?

Это была чистая правда. Я вовсе не помнил прошлой жизни Васьки, ведь прожил ее не я. Единственное в чём был уверен — это в имени, поскольку Василием меня и драгун величал.

— Голову тебе, может, и отбило, — легко согласился Келлер. — Руки, допустим, помнят, что делать. Вот только зачем это делать, им неведомо. Так работает всякий цирюльник.

— Чем же я от цирюльника отличаюсь?

— Тем, что у тебя в голове целая система. — Немец постучал себя пальцем по виску. — Бирки твои на раненых, сортировка, вино на ланцете. Все это из одной головы, Вассили, и все сходится одно к одному.

— Бирки дело нехитрое. Их и возницы с одного раза поняли.

— Поняли, да. А придумал их ты. — Келлер загнул палец. — Вот скажи мне, отчего ты велел поить больного по ложке, а не кружкой?

— Кружку пустой желудок сразу назад выкидывает. А ложку он удержит, и вода в нем останется.

— Вот видишь. Знахарка сказала бы, что так ей бабка велела. А ты знаешь, отчего так.

— Это любой бы сообразил, кто больных отпаивал.

— Любой, да не любой. — Келлер загнул второй палец. — Со старостой то же самое. Сын его во дворе рассказывал, как ты батю тряхнул. А что ты перед тем первым делом проверил?

— Запястье. Боль меж лопаток и от сердца бывает, вот я сердце первым и проверил.

— Вот и я о том. Костоправ сразу бы за спину и схватился. — Келлер опустил руку на стол.

Выходило, что немец вел на меня целое расследование. Он подмечал каждое несоответствие и ни одного не пропустил. А я-то думал, ему и без меня забот хватает. Только сейчас до меня дошло, что я сижу как натянутая струна, и я сразу попытался исправиться, опустив плечи.

— Деревенского костоправа обычно учит отец, а отца уже его отец. Но как это обучение проходит? — Келлер говорил медленно и не сводил с меня глаз. — Делай, как я, и не спрашивай почему, так он и внуку передаст. Докапываться до истины костоправу незачем, у него задача одна, вырастить себе замену. А у тебя на всякое дело есть свое «почему». Так учат не в деревенской глуши, а в лучших университетах, Вассили. Там на каждый вопрос лектор тебе с радостью ответит, и ученые мужи спорят меж собой, делясь знанием. Там не просто старший передает младшему свое ремесло.

— Так ведь и среди костоправов умные люди бывают.

— Бывают. — Келлер усмехнулся уголком рта. — Только умный костоправ своим умом доходит до одного приема, ну до двух. А у тебя их десятки.

Он помолчал и повертел в пальцах перо.

— Я ведь сам учился в университете. Годами впитывал порядок, который в Европе строят не одно столетие. А ты приходишь и говоришь, что порядок этот верен не везде.

— Я говорю только, что написанное надо проверять, не более того, — защищался я. Опасался, что немец обвинит меня в ереси и велит всыпать розог. Как бы я и вправду не зарвался со своими новшествами.

— Спорить с этим порядком берутся многие, от дикарей до деревенских бабок, — немец покачал головой. — Только у них после этого люди мрут. А твои способы работают, Вассили. Порой не хуже моих, а порой и лучше. Тут травками да дедом-костоправом не оправдаешься.

Похвала от Келлера звучала опаснее любого обвинения. Во рту у меня пересохло, и я сглотнул.

— Так что же вы обо мне думаете, Иван Федорович?

— Вот что я думаю. — Немец подался ко мне через стол, и свеча осветила его лицо снизу. — Либо ты где-то учился сам, либо учил тебя вовсе не деревенский знахарь. Учил тебя человек, который сам сидел на лекциях. А раз такой ученый муж зарылся так глубоко, то это ж неспроста. Видно, не хотел, чтобы о нем прознали или вспомнили ненужные люди.

Выходов у меня было два. Если скажу, что дед все-таки был, то совру ему в глаза. Он это, скорее всего, сразу поймет. Но если продолжу отпираться и дальше, то почти что наверняка утрачу доверие Келлера.

Только врать мне и не требовалось. Учили меня и правда профессора. По меркам здешних лекарей мои знания тянули на лучший университет, и даже больше. Немец сам до всего дошел, и лжи в его словах не было.

Беда была в другом. Ученый человек, который прячется среди рекрутов, у начальства вызовет вопросов как бы не больше, чем любой беглый. Как бы в шпионаже ещё не обвинили.

— И что теперь будет, Иван Федорович? — спросил я прямо. — Накажете или в сыск отдадите, как с вином?

Я ничего не признал и ни от чего не уперся. Голос у меня не дрогнул, хотя рубаха на спине взмокла.

— В сыск? — Келлер прищурился и вдруг быстро, отрывисто бросил мне в лицо какую-то фразу на чужом, лающем языке — не то по-шведски, не то на каком-то северном наречии.