— Служитель, а ты куда собрался? К старосте?

— К старосте, Тимоха. Покажу ему, какую капусту нам привезли.

— А можно мне с тобой? — шепотом спросил мальчишка.

— Прохору ты сейчас нужнее, — ответил я. — Подавай ему, что попросит, и смотри, как он кашляющего лечит. Глядишь, научишься.

Мальчишка вздохнул, но вернулся к Прохору и встал у его плеча. Ссорить его с подлекарем из-за меня было ни к чему.

Еще затемно я набрал миску гнилой капусты из третьей кадки. Теперь я завернул ее в тряпицу и вышел на мороз.

По дороге я подобрал для старосты слова, и мягких среди них не было.

Утро выдалось ясное, и дым над избами поднимался прямо вверх. У колодца бабы набирали воду и оглядывались на меня.

Не успел я ступить на подгнившее крыльцо, как дверь распахнулась мне навстречу. Из сеней выскочила баба в сбитом платке, следом выбежал рослый парень без шапки.

— Ой, люди добрые, помирает! — заголосила баба. — Мужик мой помирает, не дышит совсем!

— Служитель, ты ж лекарь? — парень вцепился мне в рукав. — Батя вздохнуть не может, помоги!

В деревне меня знали еще со дня штофа. Я сунул бабе в руки миску с капустой и шагнул в избу.

Староста сидел на лавке, упершись руками в колени. Он хватал воздух мелкими глотками, и на каждом вдохе лицо у него кривилось. Он был босой, в одной исподней рубахе.

— Где болит? — спросил я и присел перед ним на корточки.

— В спине, — выдохнул староста. — Меж лопаток, будто кол вбили.

— На полати полез за овчиной, да как охнет! — затараторила баба. — Еле сполз, и вот сидит, слова сказать не может.

Первым делом я подумал о сердце. Боль между лопаток бывает и при сердечном приступе. Тогда помочь ему здесь было бы нечем.

Я взял старосту за запястье. Пульс частил от боли, но бился ровно, и губы у него не синели.

Тогда я провел ладонью вдоль его позвоночника. Между лопатками мышцы свело тугим узлом, и староста дернулся от моей руки.

— Вот здесь больнее всего? — Я надавил чуть сильнее, и староста охнул.

При сердечном приступе боль от нажатия на спину не растет. От вдоха она тоже не зависит. Здесь она росла и от того, и от другого.

Похоже, защемило межреберный нерв. Такой нерв идет от позвоночника вдоль ребра.

Когда староста тянулся на полати, позвонки сместились и прижали нерв. Теперь каждый вдох дергал его, и боль простреливала всю грудь.

Я умел такое вправлять. В прошлой жизни этим занимались мануальные терапевты, или, по-здешнему, костоправы.

Прием был несложный, но требовал сноровки. Руки у этого тела такого еще не делали. Дерни я не так, и староста мог остаться лежачим.

Во рту у меня пересохло. Я вытер о полу тулупа вспотевшие ладони и решил рискнуть.

— А ты, служитель, батю не покалечишь? — парень загородил отца плечом.

— Хуже ему станет, если мы тут будем стоять, — ответил я. — Бери отца под одну руку, а мать пусть берет под другую.

Парень помедлил, но послушался. Баба поставила миску на стол и подхватила мужа с другой стороны.

— Поднимайте его. Ставьте спиной ко мне.

Староста застонал сквозь зубы, когда его подняли с лавки.

— Теперь разгибайте, — велел я. — Медленно, без рывков.

Жена с сыном потянули старосту за плечи, и он понемногу выпрямился. По лбу у него катился пот.

Я встал вплотную к его спине и просунул руки ему под мышки. Потом сцепил ладони у старосты на затылке.

— Голову чуть вперед наклони. Вот так, хорошо. Сейчас я буду тебе спину править, — сказал я ему в самое ухо. — На счет «три» просто повиснешь у меня на руках.

— Как же я повисну, коли спина не гнется? — испугался староста.

— Обмякни, как мешок с овсом, и все. Остальное уж моя забота.

— Ой, батюшки, шею ему свернешь! — ахнула жена старосты.

— Не сверну, хозяйка. Держите его крепче, оба.

Баба перекрестилась на лампадку в красном углу и зажала рот ладонью.

— Раз. Два. Три!

Староста обмяк и повис на моих руках всей тяжестью. Я приподнял его так, что ноги оторвались от пола.

Потом я резко пригнул ему голову вперед.

Староста вскрикнул, и в спине у него громко хрустнуло. Позвонки растянулись и отпустили нерв.

Баба всхлипнула. Я осторожно опустил старосту на пол и разжал руки.

Староста постоял, прислушиваясь к своей спине. Потом медленно, с опаской, набрал полную грудь воздуха.

— Господи, — прошептал он. — Дышу ведь! Отпустило!

Он осторожно повел плечами, потом еще раз, уже смелее, и обернулся ко мне.

— Ты ж меня, служитель, с того света вытащил. — Староста хотел поклониться в пояс, но охнул и только склонил голову. — Век не забуду.

Жена утирала глаза концом платка, а парень стоял и улыбался во весь рот.

Я перевел дух. Пальцы у меня еще подрагивали. В мое время после такого больного отправили бы на снимок и к неврологу. Здесь вместо снимка были мои руки, а неврологом был я сам.

— Спину пару дней береги и тяжелого не поднимай, — сказал я. — И на полати пока не лазь, пусть сын лазит.

— Да я на полати теперь ни ногой! — усмехнулся староста.

— Я ему печь пожарче истоплю, пусть на ней и отлеживается, — заторопилась баба.

— Тепло спине на пользу, хозяйка, а лежать пластом не надо. Пусть понемногу ходит по избе, так спина скорее оправится.

Ругаться с человеком, которому я только что вправил спину, было неловко. Зато он теперь вряд ли станет со мной спорить.

Староста вдруг спохватился.

— А ты зачем пришел-то, служитель? Неужто знал, что я тут помираю?

— Не знал. Я к тебе ругаться шел.

Я взял со стола миску и поставил ее перед старостой.

— Вот какую капусту вы нам привезли. В третьей кадке плесень, и одного нашего с нее скрутило.

Староста заглянул в миску и переменился в лице.

— Твою налево! — Староста оттолкнул миску подальше от себя. — Недоглядели, видать. Хотя нет, тут не иначе наш скопидом руку приложил.

— Что еще за скопидом? — спросил я.

— Да есть у нас один мужик, все до последнего держит, — староста покачал головой. — Он, видать, подсунул ее к моим, когда сани грузили.

Жена старосты поджала губы и закивала. Видно, она слышала про скопидома не впервые.

Хозяин избы поднял на меня глаза.

— Ты уж извини, служитель. Не хотели обидеть. Мы люди порядочные, мы на добро злом не отвечаем.

— Капусту вы нам поменяете? — спросил я.

— Поменяю, как не поменять! Сын нынче же отвезет вам добрую кадку, я ее сам проверю. — Староста подумал. — И клюквы туесок сверху положу, да луку связку, за беспокойство.

Баба тем временем порылась в сундуке и подошла ко мне с холщовой сумкой.

— А это тебе, служитель, от меня, — она сунула сумку мне в руки. — Сама шила, крепкая. Носи на здоровье.

Сумка была плотная, с широкой лямкой через плечо и клапаном на завязках. Такая вещь в хозяйстве лишней не будет. Здесь за лечение платили чем было, и отказ обидел бы хозяйку.

— Спасибо, хозяйка, — сказал я. — Пригодится, и очень скоро.

Староста проводил меня до самого крыльца и все поводил плечами, пробуя спину.

Обратно я ехал на санях рядом с новой кадкой. Она была такая тяжелая, что ее и двое мужиков поднимали с трудом. Сын старосты запряг в сани лошадь и правил сам. У себя в ногах он вез туесок клюквы и связку лука.

Парень то и дело оглядывался на меня и качал головой. Видно, он все не мог понять, как я одним рывком поставил батю на ноги.

У ворот крайней избы стоял мужик в рваном зипуне и провожал наши сани глазами.

— Вон он, скопидом наш, — парень кивнул на него. — Батя его нынче же отчитает, да только толку не будет. Он после неурожая все копит. И свежее, и гнилое.

Мужик был худой, с запавшими щеками, и с тоской смотрел на нашу кадку. Похоже, выкинуть добро у него рука не поднялась. Он и рассудил, что солдаты съедят и такое.

Для меня голод всегда был строчкой в учебнике истории. А этот человек его пережил, и у меня не получалось на него злиться.